Лукоморье. Там в краю далеком

Побег богатырей и пленение.

Бояре рьяно бранились, шапки с друг дружки срывая, и вырывая бороды…

(из записей летописца Никодима)

Помост был сколочен из толстых струганных досок, на совесть так сколочен. Не велик, аккурат поместились там богатыри, Рогдай с коробейником, да Максимилиан с Адамом; все плотно обвязанные верёвками, как окорока.

Пленили их быстро, но шумно, у Кости вон, глаз подбит, у Ивана рукав оторван, у Рогдая плечо посечено. От франтовской одежды Максимилиана одни лохмотья остались, не пострадал только Адам, отец его защищал, как мог, лесные воительницы различия по возрасту не чинили, напротив, кидались на отрока словно осы, видать очень возмущены были его предательством.

И вот стоят сейчас кучно к друг дружке, словно снопы привалены, а кругом бабы беснуются, галдят, судят да рядят, как половчее смерти их придать лютой. Лаются промеж собой, некоторые прям в негодовании, что мол не гоже, таких справных мужиков, за нефиг делать жизни лишать, тем паче, пока они новую жизнь не зародили. Фу, срамотища.

На помост поднялась женщина или девка? Станом крепкая, рубаха, как у всех, поверх кожаных штанов, лицом молода ещё, коса, как у девки, но кто их тут поймёт. Притащила бадейку и ковш, напиться по очереди всем даёт.

Адама по голове погладила, тот дёрнулся, зашипел, как кот. Потом дёрнулся ещё раз и на девку глянул удивлённо:

— Повея?..Та лишь одними губами молвила: «молчи».

— Мальчишка совсем держать себя не приучен, — Рогдай стоял спиной к Ивану, а лицом к Косте и тихо говорил сразу обоим, хотя это не столь важно было, гомон стоял такой, что хоть в полный голос судачь, никто и не услыхал бы, –– глянь-ко, энта вражина ему что-то за спину сунула, мыслю, что нож небольшой, чтобы путы подпилил. А тот сначала от гордости дёрнулся, потом от удивленья.

— Думаешь справится? – Иван покривился от боли, приложили его таки знатно.

— Справиться. Плохо, что он не связан ни с кем в пару. Как распутается, так один только, не сумеет до нас добраться.

— Что вам, совсем туго? Не высвободится? – подал голос Словен, — мы с Вадькой путы почти ослабили, вот-вот выберемся… Костя?

— Что, Костя? – с сопением отвечал коробейник — у меня мозг набекрень! Щас, новоявленный папаша придумает чего, сказал сидеть тихо, а когда команду даст, напрячь всё тело и к бою приготовиться. Удумал чего-то.

— Константин, ну не ёршись ты, я сей миг, как удачный будет, обернусь конём, крупным, верёвки не выдержат, только тебе шибко больно будет, когда в тело вопьются…

— Когда меня вон на том костре поджаривать будут, аль как по другому жизни лишать, ещё шибче больно будет… Надо же и нашёл же время явиться…

— Я не выбирал! Это всё Доля нити связала, я вообще о твоём существовании не ведал! А что так то, чую я, тут на матушку твою Доля осерчала, уж больно непотребно она древнюю мойру обложила.

— А нечего этой мойре гадалкой прикидываться…

— Эй, потом свои семейные тайны поворошите, про оборот, дело хорошее, давай-ка вместе, Я тоже, во вторую ипостась уйду, медведем то я покрупней буду, да и когти по острее… – расправил плечи Рогдай.

— Слышь, малой, пили свои верёвки потихоньку, освобождаемся все разом…

— Освободимся, а потом? Мы тут, как на пригорке, на помосте этом, а толпа раз в десять больше – Вадька сдул со щеки не кстати присевшую осу, оса кажется разозлилась, и норовила присесть на другую щёку или на нос.

— Потом, потом, суп с котом! – Максимилиан попытался повернуться, но тщетно — будем биться, по другому никак.

— Уже бились и вот мы тут. – рассудительно заметил Вадька.

— Там они с сетями наготове были, потому и спеленали нас живо, а тут нет, не ждут ничего. – поправил его Иван.

— Значит, заводит Максимилиан, вот же имечко, пока проговоришь, дьяк два псалма прочтёт… Как он знак даст, так я оборачиваюсь, вы путы скидываете, малой? Ты время не терял? Верёвку перетёр?

— Почти…

— Зовите меня Маки – сказал Максимилиан.

— А что эта баба к тебе так добра, малой? – это Вадька.

— Маки, а что такое суп?– спросил любознательный Славен.

Про меж тем у помоста страсти разгорелись не на шутку. Бабы бранились только, что в волосы друг дружке не вцеплялись, по своей природе бабской припоминая все грехи и прегрешения товарок. Одни, подстрекаемые рослой Властой, кричали за то, что пришлых умертвить надобно, да так люто, чтоб другим неповадно; другие, что мол не гоже за просто так жизнь людскую не в бою честном отнимать, и вообще, нечего мужиками разбрасываться, посадить в пещеры, охолонут, посговорчивее будут, третьи же, к слову сказать, самые молодые, в чьих рядах Повея теснилась, кричали за то, что вообще, против природы это, без мужиков жить, и Ладе не угодно, и богам прочим, и деток хочется, и пацанов, и девок… и что сила мол, не просто так убывает, что надо, как все люди жить, по семьям, а не родом, тем паче бабским.

— Эка ты, Повея грамотна! По семьям! Что ж не пошла в Явь то? Ась? А не потому ли, что не хочешь быть под пятой у мужика? В рот ему смотреть?– Орала одна из воительниц, баба тоже, к слову не старая.

— Не можно это место покинуть! Сила тут! А сюда? Кто пойдёт? Да и не примет место, кого ни попадя!– Вторила ей другая.

— Надоело всё! Детки рождаются слабенькие, я вона, троих схоронила! Тебе что, Власта, у тебя ни одного не народилось! Не понять!

— Верно говоришь, Федо́ра! Я хлеба с рожденья не видала, и дитятка моя слабой растёт, потому как на одном мясе не уедешь! Власта! Тебе твоя доля дороже всех, пусть все загнуться, только бы тебе править? Не видать тебе, что на неполных четыре десятка душ, у нас десятка детей не наберётся?

Власта скривилась, словно кисло яблоко кусила, но её приспешницы молвить слово не дали:

— Да нам от веку определённо тут жить!

— Место силы держать!

— Мужики придут, под пяту загонят, будешь рожать кажный год, спину перед ним гнуть, да сапоги сымать!

— Мы истинные воительницы, не для того нам покровительствует Девана, чтоб мы…