Лукоморье. Там в краю далеком

Жизнь продолжается

Иван разлепил веки ранним утром. Свет пробивался сквозь неплотно закрытые ставни, пахло… пахло травами, берёзовыми дровами, и ещё смолой. Нога, туго перетянутая почти у паха, ныла нещадно, но не дёргала, то знак хороший, видать горячки не будет.…

три дня назад

Боли не было. Лишь удивление, откуда столько крови? Марина кричит громко.

Закладывает уши, то ли от крика её, то ли от её же силы, которая на миг вырвалась из-под контроля.

–– Быстро! Шёлк! Чистый! Костя? У тебя в котомке стопудово шёлковые платки есть! — Вадька, комично серьёзный с раздутым носом и верхней губой, перехватил кусок ткани оторванный от рубахи царевича — ничего, пока так пойдёт. Вот, перетянем тут, аккурат по ране, чтобы руду¹ остановить, нет узко повязку не клади, а то худо будет. Широко, но крепко.

Тем временем котомка нашлась, размотали окровавленный лоскут рубахи, перемотали платком. Меж тем Вадька то ли просто размышлял в слух, то ли отвечал кому-то:

— Шёлк он это, не даёт ране гнить, лечит стало быть. Гла́вно, чтоб чистый был. Поварить бы, но уж так. Поскорее. Ещё водицы нужно принесть, кипячей ключом, и травы: калинов да смородиновый лист, малину, и хрен с мёдом замешать…

Сознание уплыло, а снова вернулось уже тут в горнице, царевич огляделся, лежит на набитом сеном тюфяке, в чистой рубахе. Больно. Не так, чтобы невмочь.

Вадька рану промывает, густо пахнет смородиновым листом.

— Ты откуда врачевать то научился, парень? Молод, а со знанием дела всё мастеришь.

— Батя. Сколько лет в обозе проходил, на всех лекарей то не напасёшься, вот кому как повезёт, а у бати талант, он в мои годы уже и шить плоть умел, и зубы рвать без боли, и раны лечить, и простуду, и даже огневицу. Вот и меня учил, всегда говорит, пригодится. Вот, вишь? Пригодилось. Ты это, царевич, лежи, не рыпайся. Как ни верти, тебе отлежаться надо… Ну не кипеши ты, долго не проваляешься, через седмицу с палочкой пойдёшь. Чего взъерепенился? На коня и вовсе, не скоро, и это, повезло тебе, дважды, первое это со мной, — Вадька без ложной скромности задрал распухший нос, — а второе, что прискакали Славкин тесть со Стрибогом, да принесли водицы живой и мёртвой…

— С кем??? — Иван аж на постели подскочил и скривился тут же, — это тот при... первородный, с кем мы бились???

Про водицу чудесную царевич и вовсе мимо ушей пропустил. Прибытие Собакина в компании Стрибога, было прям сказать: сказочно эпическим. А может таки воспалилась рана то, и огневица прицерилась? а это всё бред такой.

Необычный.

А бывает ли вообще обычный бред?..

— Ага! — Вадька улыбнулся во весь ряд белых зубов — он самый. Стрибог, дед ветров. Вот ведь как было: там, когда Моревна взвыла зверем раненым, такая сила пошла, многие с ног попадали и в мгновенье тучи сгустились. А Стрибог с Евпастридом аккурат у Марины Моревны в тереме раны зализывали, как я понял по второму разу уж, потом подробно расскажу, ну и даже Евпатрид услыхал это, силы ко-ле-ба-ние — повторил Вадька видать с чужих слов, — ну и кинулись сюда. Как как, Не, не пешими, Стрибог, как и Моревна, по коротким дорожкам не ходит оказывается, вот они с Собакиным летели… Не, Собакин летать на может. Может но только в низ, если его поднять и отпустить. Стрибог. Не знаю уж, как он настоятеля тащил, но кромешник помятый и злой тот был, страсть! И вот, Собакин то со злости, даром что ли целый настоятель да склочник, враз этих самодев по струнке выровнял, а одну даже за ухо оттаскал, за ухо, как парня! Враз и котомка Костина нашлась, и кипяток, и шёлк нашёлся, и травы. Бегали, как ошпаренные. А Стрибог сказал, что надо воды живой и мёртвой, что так долго валяться будешь… А меня похвалил, сказал, что всё верно я сладил. А он-то, ударился оземь, да,да! не врут сказки! Прям вот так лбом оземь шмякнулся, и оборотился! Превратился соколом и улетел куда-то. Потом на вечерней зорьке воротился, принёс два кувшинчика с живой, значит, и мёртвой водицей. И мы заново рану раскрыли, ты тут снова сомлел от боли то. Пока ты в беспамятстве был, мёртвою водой все жилы срастили, и живой чуть капнули. Лепота так врачевать то! Но всё одно, крови ты потерял много и жилы были порезаны, надо ждать, как срастётся. На-ко, пей ещё.

Иван кое как приподнялся на постели, эх, больно всё таки. Видать только в сказках от живой воды, после страшных ран, люди бегут дальше как ни вчем не бывало.

— Пока в беспамятстве был, вы рану мою расковыряли и обратно склеили. Живодёры, как есть.

Пробурчал болящий, принимая ковш с чем то тёмным и резко пахнувшим, не то, чтобы шибко недоволен был, так, побурчать хотелось.

— А что такого? –– Вадька и глазом не моргнул, — батя сказывал, что бывало заведомо по лбу поленом со всей дури шибают, чтоб значит человек сомлел, и можно покойно, без суеты ногу ему пилить.

Иван чуть не поперхнулся, глянул на своего врачевателя поверх ковша с подозреньем, но спросил о другом:

— А Марина? Что она?

— А что Марина? За голову хватается, до чего девки дошли, распустилися. За тобой ухаживает, поит с ложечки. Но мы её подменяем, то я, то Славен, то Костя. Рогдай то с Максом за хозяйство взялись, поправлять. Из Славена да Кости так себе плотники, а я за тобой гляжу. В упадке хозяйство у них, я тебе скажу. Всё таки без мужиков не лепо…

— А Стрибог? Чего вдруг помогать взялся? как же Марина?

— Эва невидаль? А чего ему с тобою делить? С Моревной у них всё давно решено, полюбовно, как я понял, а так он мужик душевный, совестливый…

— Да уж, чуть не прибил нас троих, душевно. Баламут бешеный. Еще и на Марине отыгрался небось. Ревнивец старый.

Иван опять поморщился, ну что за незадача такая? Встать бы поскорей, да бежать все выяснить с этим мужем в отставке, а товедь ишь, приперся! Марина там, а он, Иван тут, немощный лежит!

— Да ну, — Вадька окончательно закрепил повязку и отхлебнул отвару, что для Ивана на сундуке стоял. Поморщился — горько. Но надо. Пей вот. Пей, пей, всё влезет. Да, чуть не угробил, а кто себя держать может, когда нрав буйный? Вона, дядька Фрол, тот ещё почище Сварога может, когда разбуянится. Потом тётка Варвара с извиненьями ходит, к пострадавшим. А Стрибог-то что, ну вспылил мужик малость, да и ты хорош, знал же чьей жене мёд в уши лил… А что Марине Моревне от него притесненье было, то не. Тут скорее ему досталось, Моревна баба хитрая, я краем уха слыхал, что гусей своих она на него натравила, да так, что тот седмицу потом отлеживался. Вот. Да это ладно! Тут другое! Ты бы видел этого, Евпатрида, который Поляну в Стольный град отправить грозился, а Славку с грядками сравнять!