Лукоморье. Там в краю далеком

Кощей и Бьёрн.

Кощей вообще любил водные просторы, водную стихию и водные процедуры тоже, хотя некоторые посмеивались над его привычкой делать омовение пять раз в день, а некоторые подозревали в тайной исповедании басурманской веры.

Сам же колдун просто любил воду, во всех проявлениях, на воду легко ложились заговоры и заклятия, вода была отличным проводником для силы, и хорошо её сохраняла, и в конце концов, это была первая стихия, которую он освоил.

Именно по этому такой подлянки с этой стороны не ждал.

Стоя на корме огромного драккара, вцепившись в борт обеими руками, Кощей думал только об одном: какой позор! Содержимое желудка уж давно было там, за бортом, как и золотой обруч, что чело украшал.

Любимая стихия проглотила и то, и это.

Корабль мерно и монотонно раскачивался на волнах вторые сутки, вверх – вниз, вверх – вниз… на палубе стало легче, но не намного.

Несчастный выпрямился, приказал себе собраться, а желудку прекратить любую деятельность. Теперь о бедственном самочувствии пассажира говорила только легкая зелень на лице.

Бьёрн подошёл с кружкой горячего чего-то, сочувственно глянул, нет, уж лучше бы обматерил! Только сочувствия от смертных великому колдуну недоставало!

— На-ко, выпей, хороший взвар. Наша местная знахарка делает, купцы заезжие чуть ли не бочонками берут. Да не кривься ты, что тут геройствовать, со всеми бывает. А может сожрал что?

— Да, было бы забавно, маяться животом после царского стола, — Кощей всё таки кружку взял, отпил, поморщился, — сколько лет живу на белом свете, впервой такое. Хотя по правде сказать, долгое время не проводил на кораблях никогда.

— Ну вот, а ты удивляешься. Просто не знал, что у тебя болезнь морская. На носу больше будь, аль на корме, и на горизонт смотри.

— Ага. — колдун вытер губы платочком, поглядел на него, и тоже за борт выкинул.

— Скоро будем уж. Думаю дней этак пять и на месте.

— Что там, на месте то? Кое поселение царь Василий решил сделать? Иль это вашу команду на выселки?

— Сам того не ведаю. Мне было велено груз доставить, о селении слова не было. Но, если место любо и царь не будет противится, может и останется кто. Неким моим спутникам верным осесть охота. А ты, как мыслишь, Август, за каким бесом это нас отправили? Это ж неспроста.

— Ты, о худом не думай, душегубства тут не будет, видать задумали те курвы мужиков приманить, ох, смех… и кто-ж любопытно удумал такое? Чтоб урман к самодевам отправить? Вот любо поглядеть то будет на их рожи вытянутые, мужики то не лапотники, не по зубам будут, под каблучок не загонишь.

То ли воздух свежий, то ли созерцание горизонта, то ли отвар неизвестной ему знахарки, привели колдуна почти в нормальное состояние, даже зеленцы с лица поубавилось.

Стоит, ладошки потирает, даже улыбается.

— Не понимаю тебя, Август… что молвишь? Какие самодевы?

— Да привыкли, понимаешь, те бабы, мужиков, как трутней в улье держать, мол дело своё сделал, а далее и без надобности. Мол сами оне с усами. И раскрасавицы все такие, что никто не устоит супротив их глаз прекрасных, и в поединке всякого нагнут.

— Валькирии что-ль?

— Да, как бы так.

— Всю жись мечтал живую валькирию на Яви увидать…

— Увидаешь. Ещё как. Гляди в оба глаза, чтоб не прихомутали тебя.

— Я женатый человек. Не, не пущу своих людей одних, не дело то. Да и драккары не бросишь. А бабы, что бабы. В моем народе на воительнице в почёт было ожениться. только не часто встретишь такую. А ты, чтож, не по наслышке тех самодев знаешь?

— Не понаслышке. Прапрабабки тех дев по морю ходили, корабли воевали, успешно к слову. Потом сменились времена, охмурил их предводительницу витязь златокудрый, распустила она своё войско, кто то на осторове остался, а кто то из них где то тут осели. Живут. Так то не тужат, кучно живут, мужиков не пускают к себе, воительницы славные, как я слыхал. И судя по месту в их края нас царь бвтюшка отправил. Чую хочет он твоих воев с самодевами страсить, чтоб значит положить конец их бабской анархии. Что верно. потому как бабы без руки мужской а помощь, как лоза без подпорки, рано иль поздно упадет...

— Август? Чего это ты так с лица спал?
— Да вот, подумалось. Оставил во дворце любимую, да что-то так закрутился, что посчитай две седмицы и не заглядывал, а это не есть хорошо.
— Жена? Браниться будет?
— Нет, не жена… женщина моя, вот. Браниться пожалуй будет, вопрос на кого…