Лукоморье. Там в краю далеком

Морена и Поляна. «Заговор».

Патрик служил у владыки Медного царства почитай столько, сколько себя помнил.

Совсем молодым духом был лепрекон, когда изловил его Кощей, спустился тогда Патрик, с радуги виски местного попробовать, ну и попался. Своего горшка то с золотом у любителя выпить не было, пришлось желаниями откупаться, а желание, одно из трёх, Кощей загадал службу верную на триста лет.

Прошло с тех пор намного боле годов, чем загадано на службу было, но Патрик всё служил.

Собрал за годы верной службы не один горшок с золотом, уж даже о сокровищнице своей подумывал.

А что, скоро тысячу лет разменяет, жениться будет можно, найдёт жену, спокойную, домовитую да скуповатую…

Первый помощник и личный секретарь владыки зажмурился от удовольствия в мечтаниях представляя особу высокую, худощавую, непременно чтоб хозяйчтво вести умела, да с ним, Патриком была ласкова. А уж он бы тоже для нее расстарался, и палаты коврами украсил, и перину бы пуховую справил, и даже коляску, новомодную, на рессорах бы купил!

Лепрекон взял книжицу пролистал пару страниц, пометочку стальным пером сделал, огляделся воровато, и пошибче забился в уголок за шкафами с книгами учётными, притих.

Во дворце владыческом, несусветный переполох творился, озверевшая от чего то Морена, носилась между покоями и лаблаторией своей, как кубарь заведённый, оставляя после себя беспорядок и битые черепки.

Стихло вроде. Патрик осторожно высунулся из-за шкафа.

Тихо.

Ушла вроде как.

Она, бестия рыжая, с любого места дорожки отворять может и силы у ней не меряно… Вестимо дело, кромешница первородная. Вот ведь угораздило господина подругу выбрать! И что нашёл в ней только! а какие девки к нему липли! Какие девки! Нимфы а не девки! Кроткия, скромные, да, и такие были... А вон нет, прилепился, наглая, сама себе хозяйка! Говорят, даже божественную ипостась на Яви имеет. Но все равно, курва наглючая, а не баба...

Бессменный помощник Его Владычества осторожно выбрался из укрытия, прошел коридором широким, так оно и есть, все попрятались, тишина.

В зале, промеж разбросанными по столу свитками да листами исчерченными, лежат яблочки наливные. Нет, не те, золотистые, от молодильных яблонек, а простые, розовые, с наливными бочками. Лепрекон принёс широкую вазу, аккуратно собрал в неё яблочки, на стол обратно поставил, а свитки да листы убрал, ибо нечего беспорядок учинять, пусть теперь ищет да спрашивает про свои листы, злобно подумал лепрекон.

На самом деле, сейчас Морене те листы да пергаменты были, как слепому свечка, то есть без надобности.

Дорожка вывела аккурат туда, куда надо. Вот, по левую руку тропка к посёлку, где подгорный народец обосновался, по праву руку к реке, что из подземного царства течёт, тут же, бережком дорога идёт, не так, чтобы наезженная, но есть, то ведёт в земли людские, в царство тридевятое, или Росское.

Огляделась кромешница, платье зелёное поправила, не очень оно гоже, чтобы здесь, по горам шастать, но уж больно торопилась Морена, чтобы на такие мелочи вниманье уделять, и так неделю с зельем провозилась.

Поначалу вообще хотела яду намешать, смертельного, чтобы наверняка наглую девку разлучницу упокоить, но потом подумала, чего бы так, губить то сразу? Сделала крепкое зелье сонное, съест яблочко предполагаемая разлучница, да и уснёт змеища на сто лет.

А там и у Авгуши страсть поутихнет вовсе.

По дорожке, что от реки потянулись гномы с сундуками да коробами, Кромешница в кусты спряталась.

— Рупперт! Куда сундуки то барыни?

— Неси в гостевой дом, там барышня жить будет. Ните скажи пусть бежит, подсобить так чего. Барышня, светлая госпожа, идёмте? Чай женщины уж обед сварили, ждут…

— Обождите меня немножко, Рупперт, скоро я. Постою тут немного, взгрустнулось мне…

«По моему Августу взгрустнулось? Змеища.» — Морена концы полушалка смяла, второй рукой в суме яблочко потравленное нащупала…

Тем временем, Поляна примостившись на пригорке запела… Запела изливая в песне всю грусть, тоску в разлуке с любимым, трепетные воспоминания, надежду на встречу скорую, боль за него, беспокойство, трепет и нежность.

Морена не то, чтобы всплакнула, но слеза навернулась. Трогательно так, душевно. А главное не Кощею те чувства лились. Ну никак не Кощею. Имечко другое лесная дева поминала.

Песня закончилась, девушка вздохнула, в шаль закуталась, собралась уж идти, тут навстречу… женщина. Красивая, статная, с толстой рыжей косою, в самоцветном кокошнике, лицом бела, губы алые, в зеленых глазах искры золотые пляшут, и чувствуется от неё, что то этакое, как от Ягой.

— Здравствуй, добрая женщина, — Поляна в пояс поклонилась, — не ошибусь, если молвлю, что ты кромешница?

Та бровь приподняла, кивнула:
— И тебе не хворать, Поляна, Велеса воспитанница. Да, я кромешница. Марена. Хочешь, Марой зови.

— Благодарствую Мара… А ты от дедушки пришла?

— Да нет. Я сама по себе. Потравить тебя хотела. — Марена вздохнула, а что, неделю с зельем возилась, столько трудов. Кото травить теперь? — Что вылупилась, как коза на новые ворота? Да, вот ты своего любишь? А я Августа люблю. Кощея по вашему. Подумала, что ты нашей любви помеха, вот я и …

Морена тяжело вздохнула, как сожалея, то ли от того, что потравить смысла нет, то ли Августа своего вспоминая. О том, что кромешница о намерениях своих пожалела, Поляна и на миг мысли не допустила.

— Тоже скучаешь?

— А то ж. Ты то хоть не ревнуешь, а я вот… — кромешница взляд на Поляну кинула, а вдруг ошиблась? Может Славен, не имя вовсе, а прозвище? От слова Славный? Вель не призналась девица в открытую, что не к Августу у нёё любовь... Может таки дать её яблочко? так, на случай? Да заклинанье наложить, что если истинный суженый поцелует, то от сна враз пробудится? Ну, подумаешь, побеспокоятся все в округе? Тот же суженый. Ничего, крепче ценить будет, а то ищь ты, у него тут баба по кромне шляется, а он прохлаждается где то!