Луна осветит реку

Глава 70. Умбра

Учебный день сильно утомлял меня, особенно учитывая то, что я не выспалась. Нужно было понять, куда двигаться дальше, и конечно на учебе я могла думать ли об этом. Еще одним вариантом было искать в каждом уголке Каедеса, но такой поиск мог занять всю жизнь. Картина могла быть спрятана в любой квартире, могла быть вообще замурована в стене или уничтожена совсем.

Кажется, Валес Валесович задал мне какой-то вопрос, который я пропустила мимо ушей и смущенно переспросила:

– Повторите, пожалуйста.

– Умбра Рирких, вы витаете в облаках и, видимо, совсем не заинтересованы в моем предмете, хотя он является у вас одним из основных.

– Простите.

– Я спросил ваше мнение касательно адвокатов для Робмунов, но сомневаюсь, что вы ответите. У вас совершенно нет стремления высказать свое мнение или хотя бы получить оценку. При такой позиции возникает к вам лишь один вопрос, добьетесь ли вы чего-либо в своей жизни?

Может, с его стороны это была лишь манипуляция, чтобы я стала лучше работать на занятиях, но его слова попали прямо в цель. Может, мне было и плевать, что отсутствие какого-либо стремления, упорности сказывалось на учебе, но они полностью могли решить всю мою жизнь. Ведь я не была упертым человеком, который боролся за что-либо.

«Так ли? – прошептал мне внутренний голос. – А то, насколько далеко ты зашла с поиском картины ради Нави?»

Он всегда поддерживал меня и верил в меня. Искренне ли он считал, что я способна на многое или просто успокаивал меня, потому что любил?

Но его поддержки больше не было. Зато единственный человек, который мог меня успокоить – я сама.

На вопрос Валеса Валесовича я все же ответила, пусть мой ответ и вышел скомканный. А придя домой, я вернулась к творчеству. Взяла холст, кисти, краски. Но…ничего.

Ничего у меня не выходило. Наброски получались кривыми, хороших идей не было.

Может, я и правда не была ни на что способна, а сейчас уже и все идеи для картин испарились из моей головы.

Но тут я наткнулась в блокноте на одну зарисовку. Кас у окна в номере отеля во Фрелли. И тогда у меня не осталось сомнений, на что потратить этот холст.

Темно-синее небо, усыпанное звездами, яркий полумесяц. Бежевые стены в тени и красивое тело Кассиопея, руками опиравшегося о подоконник, напряженные мышцы спины, чуть растрепанные черные волосы. Каждую деталь я прорабатывала тщательно и с нежностью, хотя в какой-то мере мне удавалось передать грубость и холод Каса на картине.

Я не заметила, что был уже вечер, и я вся перемазалась в краске, но это была одна из моих лучших картин. Шедар сидел на моей кровати, поджав лапки под себя, и внимательно наблюдал за ее созданием.

Не хватало одной лишь вещи, очень значимой. Обычно я старалась не использовать белую краску в чистом виде, но здесь нельзя было иначе. Тонкой кисточкой я вела полосу вдоль позвоночника – линию лунной энергии. У меня слегка тряслась рука, ведь теперь картину нужно было прятать, но внезапно, как только я довела линию до конца, в комнату вошел папа. Он что-то хотел спросить, но не успел, как его взгляд остановился на холсте.

– Это что? – впал он в ступор.

– Это картина, – ответила я дрожащим голосом.

– Я вижу. Но почему ты рисуешь Робмуна? И почему он напоминает мне твоего друга?

Я закрыла глаза. Соврать? А смысл? Отец тут же поймет ложь. Сердце едва ли не выпрыгивало из груди.

– Кассиопей – Робмун? – спросил папа. Я молча кивнула, не глядя на него.

Резким движением и с силой он хлопнул по выключателю, и комната погрузилась во тьму. Я сразу поняла, зачем.

– Повернись, – скомандовал он, и я повиновалась. Мне даже не пришлось задирать на спине футболку. Волосы были собраны в высокий хвост, потому на шее было видно начало линии. Отец вновь включил свет.

– Даже слышать от тебя больше ничего не желаю, – сквозь зубы процедил он и стремительно покинул комнату, сильно хлопнув дверью, от чего я подпрыгнула. Шедар тоже подпрыгнул и забился в угол.

Черт.

Что же я наделала!

Следующей мыслью пришло беспокойство о маме. Если папа догадается, что она знала?

Я выглянула из комнаты, прислушиваясь к голосам снизу на кухне.

– Что случилось? – спрашивала мама.

– Наша дочь – Робмун, – отвечал папа. Мне было слышно, как он наливает что-то в стакан. Наверное, виски.

– Боже…

– Наверняка ее надоумил этот Кассиопей! Он мне сразу не понравился. Неужели у нашей дочери совсем нет мозгов? Что мне теперь делать?

– Прости ее, попытайся понять.

– Тут нечего понимать! Что мне делать? Выгнать из дома? Посадить за решетку? Не могу же я убить собственного ребенка! – кричал папа.

– Успокойся, вдох-выдох, – успокаивала мама. – Обдумай все хорошо. Я понимаю, какое это для тебя потрясение.

– А тебя это не удивляет? Ты чего так спокойно отнеслась к этому? Или ты знала?

Мама ничего не ответила. Конечно, теперь папа точно догадался.

– Ты знала об этом и не сказала мне?! – взорвался он. – И сколько времени я живу под одной крышей с преступниками? Чтобы у главного командира по охране и безопасности жена и дочь были заодно с Робмунами!

– Я не Робмун, – сказала мама дрожащим голосом.

– А мне плевать! Ты ее покрываешь! По-хорошему я сразу должен вас прикончить, ты это понимаешь? В особенности своего ребенка!

– Не смей ее трогать! – пригрозила мама, которая практически никогда не повышала на папу голоса. – Клянусь, если ты с ней что-то сделаешь…

– Ты думаешь, я совсем придурок и убью свою дочь? – продолжал кричать отец. – Но ты понимаешь, что мне нужно ее посадить?!

Мне хотелось спрятаться. Убежать. Меня трясло, но слезы я сдерживала. Что мне делать? Я не хотела в тюрьму.

Родители продолжали орать и ругаться друг с другом. Из-за меня. Все из-за меня.

– Идите обе к черту! – крикнул отец и через пару секунд послышался сильный хлопок входной двери, от которого сотряслись стены.