Лунный клинок и цветок персика

Глава 10. Не уйду!

Лань Цзюнь в последний раз оглядел низкий, пропахший пылью и сухими травами амбар. Его взгляд скользнул по темным углам, где висели пучки желтого пиретрума и корешков маньчжурской аралии — ничего ценного не осталось. Он не забыл ни одной мелочи. Слабый сквозняк, пробивавшийся сквозь щели в стенах, заставлял шелестеть засушенные стебли, и этот звук был похож на тайный шепот самой покидаемой деревни. Он толкнул скрипучую дверь, и та с глухим стуком встала на место, отсекая внутреннюю тьму от внешнего ада.

Он ушел, не оглядываясь. Но его память не нуждалась в зрении: за спиной, в клубах едкого дыма, оставалась горящая деревня. Воздух был густым и горьким от трупного смрада убитых демонов — сладковато-гнилостная вонь смешивалась с запахом гари. Ему в спину били отблески пляшущего пламени, отражавшиеся в черной глади реки, и доносились отчаянные крики людей, которые пытались спасти хоть что-то из имущества.

Чувство тяжелой, холодной горечи подкатило к горлу. Он ничем не мог им помочь сейчас. Его долг, его клятва, вся его искалеченная жизнь сжимались в один острый, неумолимый компас, чья стрелка указывала лишь в одну сторону — вперед, по следу тех, кто приказал это нападение. Месть вела его дальше, как плетью подгоняя усталые ноги.

Он миновал персиковый сад, который всего несколько часов назад был идиллией, а теперь казался жутковатой декорацией: в алых отблесках пожара розовые лепестки на земле были похожи на капли остывающей крови. Шагнув на узкую, утоптанную тропу, ведущую прочь от этого места страданий, Лань Цзюнь с привычным, отточенным движением швырнул перед собой свой меч.

— Ввысь! — скомандовал он, вкладывая в это единственное слово всю ярость, всю концентрацию и несгибаемую силу воли, что двигала им все эти годы.

Но Лунный Клинок, обычно послушный и стремительный, будто хищная птица, лишь качнулся в воздухе, завис в сантиметре от земли и с глухим стуком рухнул в дорожную пыль. Серебристо-ледяное сияние его лезвия померкло, стало тусклым, свинцово-мертвым, как потухший уголь.

Внезапно боль в пронзенном боку отозвалась тупым, горячим уколом, заставив Лань Цзюня стиснуть зубы. Он поднял меч, и его пальцы в черных перчатках судорожно сжали знакомую узорчатую рукоять. Вес оружия, обычно неощутимый, теперь тянул руку вниз, как гиря. Что с ним? Он никогда — даже в часы смертельной усталости после самых изматывающих боев — не чувствовал такой предательской слабости, такого отторжения в собственном, почти живом оружии.

Его взгляд упал на розовый ковер лепестков, устилавший тропу. Воздух здесь был густым, липким и приторно-сладким, как забродивший сироп. И тогда его осенило.

“Цветы… — догадка пронзила сознание, как молния. — Но не сами они, а их аромат. Он словно ватой обволакивает дух, мешая демону, заточенному в клинке, черпать силу из окружающего мира… или из меня”.

Лунный Клинок, всегда чуткий, холодный и яростный союзник, теперь был немым и тяжелым, будто захлебнувшимся в этой дурманящей сладости. Сжимая зубы, Лань Цзюнь двинулся вдоль реки, торопясь покинуть пределы персиковой рощи. Каждый шаг давался с усилием. Раны ныли всё сильнее: ледяная хватка некромантского проклятия на предплечье сжималась туже, вымораживая жилы изнутри, а колотая рана на боку пылала адским огнём.

Он останавливался, переводил дух и пробовал снова и снова, заклиная меч подняться.

— Ввысь!

В ответ — лишь гнетущая тишина, нарушаемая шелестом темной воды да беспокойным шепотом листьев. И… едва уловимый, крадущийся шаг сзади? Лань Цзюнь резко обернулся, инстинктивно вскинув меч в боевую стойку, хотя каждое движение отдавалось болью. Тропа была пуста. Лишь ветер качал ветви, отбрасывая на землю пляшущие тени. Показалось? Нервы?

Вскоре горькая правда стала очевидна: он переоценил свои силы. Мир начал плыть перед глазами. Ноги все чаще спотыкались о скрытые корни, а в ушах стоял непрерывный, высокий звон. Он прислонился к шершавому стволу старой сосны, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Так ему не уйти далеко. И снова — еле слышный хруст ветки где-то сзади. Спина напряглась под тяжестью невидимого взгляда, ощущаемого кожей. Он рванулся, чтобы обернуться, — и мир завертелся. Лишь мелькнувшая в чаще тень? Или сознание, сдавленное болью и ядом, начало играть с ним?

В последней, отчаянной попытке он вытащил меч, вытянул дрожащую руку и разжал пальцы. Тусклый клинок с неприличным, тяжелым звуком плюхнулся в грязь у его ног. От бессильной ярости и боли виски пронзил острый спазм. Ноги окончательно подкосились. Он рухнул на колени, едва успев выставить вперед руки, чтобы не удариться лицом о землю. Тьма нахлынула стремительной, безжалостной волной, поглощая сознание.

Очнулся он от прохлады, коснувшейся его пересохших губ. Кто-то осторожно поддерживал его голову, и в рот стекала струйка горьковатого, терпкого отвара, пахнущего полынью и чем-то неизвестным, цветочным. По изможденному телу медленно, неохотно разлилась волна живительного тепла, притупляя самые острые грани боли, возвращая ощущение реальности.

Инстинкт взял верх. Лань Цзюнь рванулся, оттолкнув чашу, и железной хваткой вцепился в запястье того, кто его поил. Зрение прояснилось.

Мэйли.

Она не испугалась его внезапной агрессии, лишь смотрела на него снизу вверх. В ее покрасневших от недавних слез глазах плескалась бездонная глубина упрямства и какой-то трагической решимости. Его пальцы сдавили ее тонкую, хрупкую на вид руку. И он увидел. Ледяные, сине-черные узоры, та самая мертвенная синева, что ползла от пальцев к локтю, таяла на глазах, стоило его коже прикоснуться к ее коже. От нее исходила странная, согревающая до мурашек энергия, мягкая и живая, противная самой сути его меча, питающегося холодом, смертью и яростью.

Всё встало на свои места с пугающей ясностью. Не персики, не их цветы, и даже не их аромат. Она.

Лань Цзюнь отшвырнул ее руку, будто обжегся об уголек.

— Уйди, — его голос прозвучал хрипло и низко, как рычание загнанного в угол, раненого зверя. — Немедленно. Ты делаешь меня слабым. Беспомощным.