Лунный клинок и цветок персика

Глава 12. Река и ущелье

Вода в широкой излучине реки была спокойной и глубокой. Она мягко, почти ласково плескалась о борт лодки, мерный, убаюкивающий гул течения создавал обманчивую иллюзию полного уединения и покоя. Солнце, огромное и багровое, медленно клонилось к зубчатым вершинам гор на западе, окрашивая гладь реки в переливчатые тона расплавленного золота, кровавого рубина и нежной лаванды. Длинные тени от прибрежных ив тянулись через всю воду, словно тёмные пальцы.

Мэйли, измождённая долгим днём пути и душевной тяжестью, сидела на носу, поджав под себя уставшие ноги, и безучастно смотрела на медленно проплывающие берега. Пейзажи сменялись: густые заросли бамбука уступали место открытым лугам, потом снова начинался лес. И несмотря на леденящий душу страх за сестру, на гнетущее чувство вины и на холодную непредсказуемость своего спутника, где-то в глубине души она ловила себя на мысли, что любуется всем этим. Если бы не кошмар нападения демонов, не похищение Сяохуань, она, обычная деревенская девушка Тао Мэйли, вряд ли когда-либо увидела бы столько всего нового, столько просторов за пределами родной долины. Эта мысль вызывала в ней горькое, стыдливое чувство.

Её взгляд невольно упал на скромный холщовый мешок, лежавший у её ног на дне лодки. Ранее она сказала Лань Цзюню, что решилась на побег давно, хладнокровно подготовила припасы, чтобы избежать ненавистного брака. Но это была ложь. Ложь, в первую очередь, самой себе. Не решилась бы. Сглотнула бы обиду, подчинилась бы воле родителей и судьбы. Вышла бы замуж за противного, жадного Чжан Вэня, состарилась бы в молчаливых страданиях, тайно надеясь, что конец этот не заставит себя ждать. Решение бежать созрело в ней, как гнойник, только в тот ужасный миг, когда пропала Сяохуань. Это был не план освобождения, а акт отчаяния. Надо было наконец признаться: она трусиха. Да. И именно из-за её нерешительности, из-за её страха пострадала сестра. Где она теперь, её маленькая, весёлая Сяо? Жива ли? Что с ней делают эти твари?

Горький, невольный вздох вырвался из её груди, громче, чем она хотела.

Лань Цзюнь, сидевший на корме спиной к ней, управлявший вёслами с механической точностью, слегка повернул голову. Его меч лежал у его ног — рана на боку, хоть и затянувшаяся благодаря ей, всё ещё ныла при давлении, не позволяя носить тяжёлый клинок на поясе. Но Мэйли заметила, как он почти незаметно, быстрым движением наклонился и коснулся пальцами рукояти, будто проверяя пульс у спящего зверя.

— Ты думаешь, он сбежит от тебя? — спросила она тихо, просто чтобы разбить тягостное, давящее молчание, которое, казалось, сгущалось вместе с вечерними сумерками.

Лань Цзюнь вскинул на неё пронзительный взгляд — быстрый, как укол, — и тут же отвел глаза обратно к реке, к тёмному контуру приближающегося ущелья.

— Проверяю связь, — отрезал он, и она удивилась, что он вообще ответил, уже не надеясь услышать его голос в этот вечер.

— И как? — не удержалась она.

— Плохо. Связь едва теплится. Я не знаю, как это работает, но твоя ци, твоя магия — она душит его, как плющ душит дерево. Он теряет силу. А с ним теряю силу и я. Становлюсь обычным человеком с куском заточенной стали.

— Но ведь меч — он всё равно остаётся мечом? — осторожно заметила Мэйли, пытаясь найти хоть какую-то логику. — Вы всегда можете биться им, как самым обычным клинком. Разве сила демона в нём так уж необходима для каждого удара?

Горькая, кривая усмешка, больше похожая на гримасу боли, тронула его тонкие губы.

— Ты ничего не понимаешь, деревенская травница. Или кто ты на самом деле? — Его голос приобрёл жёсткие, обвиняющие нотки. — Откуда вообще взялась эта твоя странная магия? Почему Лунный Клинок, который верно служил мне, теперь, не откликается на зов хозяина, стоит тебе оказаться рядом? Что ты за существо?

Вопросы, высказанные вслух, прозвучали как обвинение. Мэйли сжалась.

— Кто я? — растерянно прошептала она, глядя на свои рабочие, не очень чистые руки. — Больше всего на свете мне хочется узнать это, господин Цзюнь. Я ничего не знаю про магию, не читала книг, не училась у мастеров. Просто… с детства я чувствовала, что мой сад, мои цветы… слышат меня, что ли… — её голос стал тише, почти растворяясь в монотонном шуме воды и вечернем шелесте камышей. — Персики в нашем саду были самыми сладкими и крупными во всей округе, а цветы цвели так буйно, что соседи заглядывались через забор. А когда Сяохуань в пять лет слегла с огневицей, и знахарь только разводил руками… я просто садилась рядом с её кроваткой, гладила её по голове, пела песенки, и жар будто сам собой уходил из её тельца. Она поправлялась быстрее, чем кто-либо. Но я… я никогда не думала, что это какая-то сила. Ведь я просто… разговаривала с ними: с цветами, с деревьями, даже с самой болезнью, с жаром, который терзал бедняжку Сяо. Говорила с ними, просила цвести, расти быстрее или уходить болезнь — неважно, человека или растение.

Лань Цзюнь сидел неподвижно, как каменное изваяние на корме; вёсла уже лежали на дне лодки, и течение несло их само, к цели. Его резкий профиль на фоне пламенеющего заката казался высеченным из тёмного гранита — неприступным и вечным.

— Потом, когда мне исполнилось шестнадцать… я стала понимать, что это не просто везение, — продолжила она, глядя не на него, а на воду. — Руки сами тянулись к увядающему ростку на грядке, и он выпрямлялся, наливаясь соком. Глубокий порез от серпа затягивался за день, не оставляя и следа. Я боялась об этом говорить даже родителям. В деревнях… ты, наверное, знаешь… любую странность легко назвать колдовством. — Она горько усмехнулась. — Но слухи, конечно, поползли. Чжану Вэню ведь родители изначально хотели отдать в жены мою сестру — так договорились наши семьи ещё до нашего рождения. Но потом он стал появляться у нашего забора всё чаще, приносить какие-то безделушки, улыбаться своей масленой улыбкой… Думаю, его интересовала не я, а моя… особенность. У семьи Вэнь обширные земли, много садов и пашен.