Лунный клинок и цветок персика

Глава 13. Мы нужны друг другу

— Держись поодаль от меня, но будь осторожна! — крикнул Лань Цзюнь девушке стараясь перекрыть нарастающий вой из ущелья.

Он плавно отступил от костра, освобождая пространство вокруг себя для смертельного танца. Его пальцы, затянутые в чёрную кожу, сомкнулись на рукояти Лунного Клинка с таким знакомым, родным давлением. И в ответ лезвие, будто вздохнув после долгого сна, вспыхнуло. Не просто засветилось — оно воспламенилось ледяным, ядовито-голубым пламенем, которое не согревало, а выжигало пространство вокруг. Этот призрачный свет озарил узкий, сырой пятачок земли перед скалой, превратив убежище в подобие сцены перед началом спектакля ужаса.

Сила, столь долго дремавшая, хлынула обратно в меч и через него — в самого Лань Цзюня. Он почувствовал привычное, острое покалывание в пальцах, звон в ушах и ту самую предвкушающую ярость, сладкий и горький вкус крови на языке ещё до первой раны. Его ноздри, расширившись, втянули воздух, и он узнал его. Узнал сразу. Это был запах демонов. Не просто вонь — это было их дыхание, квинтэссенция, полная гнили падали, смрада раскрытых склепов и боли тех, чьи души они поглотили. Этот запах не просто бил в обоняние — он лип к нёбу, впитывался в кожу лица, словно ядовитый, маслянистый туман, оставляя послевкусие тлена. И под этим — сладковато-приторный, тошнотворный душок тления, будто дохнуло из глубины тысячелетней, проклятой гробницы, где смешались прах и разложение. Это был не смрад — это была сама сущность порчи, физическое воплощение ненависти, выдыхаемое в мир. В этом дыхании, казалось, слышался хрип умирающих и ликующий, скрипучий шепот тех, кто причиняет смерть и питается отчаянием.

Тени за пределами синего света от клинка сгустились, стали плотными, почти осязаемыми. Вот они задвигались. Их было несколько. Они не шли, как живые существа — они сползались, медленно и неотвратимо, как чёрная смола, сочащаяся из трещин в самой ткани мироздания. Их формы были обманчивы, нестабильны: то вырисовывался контур когтистой лапы, то мелькала пасть, полная мигающих, как гнилые зубы, клыков, то из мрака вытягивалось нечто, напоминающее щупальце, но чернее самой чёрной, беззвёздной ночи.

Первый напал слева. Не с предупреждающим рыком, а с внезапным, шипящим звуком, похожим на рвущуюся ткань реальности. Лань Цзюнь не видел его в привычном смысле — он чувствовал движение вязкого, испорченного воздуха и уловил тот мерзкий запах, который на мгновение стал гуще, насыщеннее, прямо перед атакой.

Лунный Клинок взвыл. Низкий, вибрирующий гул, полный древней ненависти. Дуга ядовито-голубого пламени, похожая на хвост падающей звезды, рассекла тьму. И раздался не крик, а вопль — пронзительный, раздирающий, словно с живого существа содрали кожу с самого звука. В воздух ударила новая нота в этом смрадном букете — запах гари, серы и сожжённой плоти, пусть и иной, нечеловеческой. Клинок нашёл цель.

И тогда они вышли на свет — вернее, в его голубую отблеск. Из самой пасти ущелья, словно из трещины в аду, выползли они. Трое. Их тела были пародией на жизнь. Кожа, покрытая струпьями, бородавчатыми наростами и потёками засохшей слизи, сливалась цветом с мокрым камнем, делая их почти невидимыми в полутьме. Конечности были слишком длинными, слишком суставчатыми, двигались с противной, паучьей грацией. Глаза, похожие на тлеющие угольки в глубоких глазницах, горели тусклым, ненасытным голодом. Они двигались неспешно, но уверенно, обтекая Лань Цзюня полукругом, с хриплым, булькающим посвистыванием, похожим на звук воздуха, выходящего из гниющих лёгких.

Двое атаковали одновременно, будто связанные одной волей: один — прямо на свет клинка, ослепляя своей безобразной, искривлённой сутью, второй — сбоку, бесшумно, как падающая с потолка пещеры капля яда.

Мыслей не было. Отключился рассудок, оставив лишь годами, кровью и болью отточенные инстинкты и ярость. Лань Цзюнь отпустил её на волю. Его тело развернулось в смертельном, стремительном танце. Он не стал блокировать лобовую атаку — он встретил её, сделав резкий шаг навстречу, клинком вперёд, пронзая сгусток тьмы, который оказался плотнее мяса. И в тот же миг, используя импульс от удара, резко отклонился корпусом, уворачиваясь от когтистой лапы, уже занесённой ему в спину.

Что-то — щупальце, отросток, чёрная костлявая хлыстообразная конечность — чиркнуло по его рукаву. Ткань не порвалась с привычным звуком. Она мгновенно истлела, почернела и рассыпалась пеплом, обнажив кожу, на которой тут же выступил красный, жгучий след. Запах горелой шерсти и его собственной плоти, едкий и резкий, смешался с демоническим смрадом.

Ярость Лань Цзюня взметнулась выше, холодная и всесокрушающая. Его ци, леденящая и безжалостная энергия, вырвалась наружу сгустком арктического холода. Иней запорошил камни и пожухлую траву вокруг, а голубое пламя на клинке вспыхнуло с такой силой, что на мгновение осветило сущности тварей во всех ужасающих подробностях — извращённые, скрюченные пародии на жизнь, сплетённые из чистой тьмы, страданий и ненависти.

Он рубил. Отступал на шаг, заманивая. Снова рубил, уже с разворота. Каждый взмах клинка сопровождался пронзительным визгом, будто резали металл, новой волной вони и короткой, яркой вспышкой адского голубого света. Это был не бой на победу или выживание. Это было стирание. Целенаправленное, методичное уничтожение этой скверны, стирание её с лица земли, молчаливое исполнение клятвы. Воздух звенел и гудел от столкновений противоестественных сил, пахло озоном после грозы, горьким пеплом и все той же, въедливой, невыводимой гнилью.

Мэйли со своего места, куда не доходили свет от костра, застыла, заворожённая этим зрелищем. Она видела, как Лань Цзюнь, похожий на разъярённого духа бури, ринулся в бой. Его меч описывал в воздухе смертоносные, красивые и страшные дуги, со звоном отскакивая от когтей и чешуйчатых, твёрдых, как камень, лап. Он был яростен, стремителен, почти невесом в своих движениях. Но демонов было трое. Они набрасывались скоординированно, с немой, жуткой понятливостью: один отвлекал его яростной атакой, другой пытался зайти сбоку, третий выжидал, готовый вцепиться в любой промах. Они изматывали его.