Лунный клинок и цветок персика

Глава 14. Сады императрицы

Сады Нефритового Дворца существовали вне законов природы и времени. Здесь никогда не восходило солнце и не заходила луна. Свет рождался сам собой — мертвенный, фосфоресцирующий, исходящий от огромных глыб полированного нефрита, расставленных меж причудливо стриженых деревьев с листьями цвета воронёной стали. Эти камни, казалось, впитали в себя свет далёких, холодных звёзд и теперь отдавали его обратно, окрашивая всё вокруг в зелёно-белёсые, призрачные тона.

Воздух был густ, тяжел и сладок, как прокисший мёд, смешанный с ароматом увядающих в вечном бутоне пионов. Под сладостью угадывался запах тлеющего ладана и холодной стали — запах клинков, никогда не знавших крови, но всегда готовых её пролить. По узорным каменным дорожкам, выложенным перламутром и осколками лунного камня, бесшумно скользили тени прислужниц в серебряных, струящихся как ртуть одеждах. Их лица были прекрасны, идеальны и совершенно неподвижны, словно отполированные маски из фарфора, за которыми не было ничего, кроме пустоты и тихого послушания.

В центре этого искусственного, дышащего холодным величием рая, на низком ложе из чёрного, ворсистого бархата, восседала Линь Шу. Её фигура, закутанная в слои дымчато-серого и лилового шёлка, казалась невесомой. Длинные, бледные пальцы с ногтями, окрашенными в цвет запёкшейся крови, лениво перебирали нити полированных чёток. Каждая бусина, идеально круглая и гладкая, холодная на ощупь, была аккуратно вырезана из человеческой лопаточной кости и нанизана на шёлковую нить, сплетённую из волос её прежних фаворитов. К ней, нарушая безмолвие сада лёгким шорохом шёлковых подолов, подвели девушку.

Ещё несколько лун назад её имя, Фэй Янь, гремело в самых изысканных чайных и на пирах столичной знати. Говорили, её голос, чистый и пронзительный, как горный родник, и бархатный, как ночь, мог заставить замолчать соловья от зависти, а её красота вдохновляла поэтов на оды, которые потом читали по всей империи. Теперь от былой славы не осталось и следа. Её прекрасное лицо было бледно и осунулось, в огромных глазах, некогда полных огня и кокетства, горел лишь потухший, безучастный уголёк. А у горла, на некогда безупречной, лебединой шее, алел безобразный, келоидный шрам — след когтей демона.

— Подойди же, дитя моё, — в сладости голоса Линь Шу таилась опасность тонкой отравленной иглы. — Позволь взглянуть на тебя поближе. Как твоё имя?

Девушка сделала несколько робких, неуверенных шагов вперёд. Её движения, некогда полные грации танцовщицы, были теперь угловаты, лишены плавности, будто у марионетки, у которой мастер перерезал все нити, кроме самых основных.

— Госпожа… — её голос, едва слышный, напоминал шорох сухих, увядших листьев под ногами. — Меня зовут Фэй Янь. Я… — она невольно схватилась за горло, и её пальцы наткнулись на грубую ткань шрама. Слова застряли, превратившись в беззвучный спазм.

— О! Вижу, твой драгоценный голос покинул тебя, — взгляд императрицы, холодный и аналитический, скользнул по изуродованной шее. — Теперь ты можешь лишь шептать. Жалкие, сиплые звуки, которые не перекричат даже писка мышонка в подполе. Но ведь ты должна благодарить судьбу, глупышка. Если бы не тот заклинатель с его Лунным Клинком, ты не могла бы и этого. Он отнял у демона твою жизнь, но оставил тебе твой жалкий шёпот и эту… память. Разве это не высшая милость?

Фэй Янь молчала, низко опустив голову, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она помнила всё: ужас той ночи, хаос, запах крови и демонической скверны, помнила, как холодные, чешуйчатые пальцы сжали её горло, вырывая из легких воздух и саму песню. И она помнила его. Воина в чёрном, чей клинок вспыхнул голубым адским пламенем. Он убил тварь и… ушёл, не оказав ей последней милости, о которой она молила его. Она лежала, задыхаясь, хватая ртом воздух, и видела лишь его спину, растворяющуюся в дыму и темноте. Безжалостный, он отказал ей в последней, самой простой милости — просто закончить её страдания. Он оставил её жить. Жить с этим.

— Ты помнишь, какой ты была? — Линь Шу наклонилась вперёд, и прядь её чёрных, как смоль, шёлковых волос коснулась щеки бывшей куртизанки, пахну ледяным ароматом белых лилий и полыни. — Цветок, пьянящий одним лишь своим ароматом. Мужчины готовы были разориться, продать фамильные земли, лишь бы услышать твоё пение за ужином. Императорские чиновники спорили за право пригласить тебя. А теперь? Ты — тень. Призрак прошлого. И виной тому — он. Лань Цзюнь.

Имя прозвучало в мёртвой тишине сада с резкостью разбитого стекла. Горечь, обида и глухая, тлеющая ненависть, которые Фэй Янь лелеяла все эти долгие, мучительные месяцы безмолвия и презрительных взглядов, наконец нашли свою единственную, ясную цель. Да, именно он. Он спас её тело, но убил всё, что делало её собой.

Линь Шу позволила себе тонкую, довольную улыбку, видя, как эта ядовитая смесь закипает и отражается в потухших глазах девушки. Её бледная, почти прозрачная рука с длинными алыми ногтями медленно, почти ласково коснулась грубого шрама на горле Мэй Линь. Прикосновение было ледяным, пронизывающим до костей, но за ним последовала странная, щекочущая волна ощущений — смесь боли и облегчения, будто к ране приложили целебный компресс.

— Спой для меня, — прошептала Императрица, и её шёпот был полон гипнотической силы. — Спой, как прежде. Хотя бы один раз.

Мэй Линь кашлянула, прочищая горло по привычке, не веря в успех. И вдруг, к её собственному изумлению и ужасу, из её горла, сквозь повреждённые связки, полился чистый, высокий, узнаваемый звук. Это был её голос! Тот самый, чарующий и бархатный, полный обертонов и силы. Сначала робко, а потом всё увереннее она запела старую, любимую песню о вечной любви и горькой разлуке, которую когда-то знала вся столица. Звуки, живые и прекрасные, наполняли неестественный сад, заставляя замирать на мгновение даже бесчувственных слуг. Это было чудо. Воскрешение.

Но на самой высокой, пронзительной ноте, когда песня должна была взлететь к нефритовым «небесам» сводов сада, голос оборвался. Резко, болезненно, с хрустящим звуком, словно натянутую до предела шёлковую струну перерезали тупыми ножницами. Вместо прекрасного звука из горла Фэй Янь вырвался лишь хриплый, жалкий, бессильный выдох, похожий на предсмертный стон.