Лунный полёт духов

1. Тайна лунной тени

Тайна лунной тени

Эпиграф

«Примеров наберётся множество. Видно, что хотя духовность, кажется, и демократизировалась и духовные сокровища времени, кажется, принадлежат всякому современнику, научившемуся читать, всё важное совершается на самом деле в тайне и безымянно, и, кажется, что где-то в чреве земли скрываются жрецы и заговорщики, направляющие судьбы духа из анонимного подполья, и своих глашатаев, снабжённых властью и взрывной силой для многих поколений, шлют в мир под масками и без легитимаций, заботясь о том, чтобы общественное мнение, радующееся своей просвещённости, не заметило ничего магического, которое совершается прямо у него под носом.

Но и в более узком и простом кругу мы ежедневно можем видеть, сколь удивительны и сказочны судьбы книг, обладающих то силой полностью околдовывать человека, то способностью делать его незримым. Мы видим, как писатели живут и умирают, известные лишь немногим или неизвестные никому, и как после смерти, нередко десятилетия спустя, их книги, осиянные, внезапно воскресают, будто не существует никакого времени».

Герман Гессе

«Магия книги»

С теневой стороны Луны я мог обозревать всю вселенную. И звёзды уже не чередовались предо мной, ибо ими было объято всё небо и вся Вселенная. Я мог сосредоточиться на любой звезде и напитываться её энергией. Со мной продолжали оставаться сопровождающие меня мои любимые писатели Пу Сун-лин, Юань Мэй и Цзи Юнь, и я мог с ними общаться. Вероятно, я сам уже впал в летаргический сон, потому что, в какой-то степени, потерял связь со внешним миром. Нет, конечно, отголоски внешнего мира я слышал, потому что мой слух улавливал голоса моей возлюбленной студентки Татьяны и её матери Девятихвостой Лисы. Из их разговором, я решил, что после моего погружения в летаргический сон, меня поместили в ту же лечебную палату, где уже находились мои ученики и прихожане церкви, впавшие в это состояние раньше меня. И я не мог понять течения времени во внешнем мире – когда там происходила смена дня и ночи. В моём мире я сам устанавливал для себя день или ночь, и они могли продолжаться бесконечно, вернее сказать, до тех пор, пока я сам не менял порядок времени по своему усмотрению. Я одновременно мог находиться и в своём дне и в своей ночи. Когда Татьяна и Девятихвостая Лиса говорили между собой, находясь рядом со мной, я предполагал, что они сидят возле моей постели вечером, так как днём Татьяна ходила на занятие в университете, а ночью, вероятно, спала в своей постели.

Однажды я попытался выйти на связь с ними, но этого у меня не получилось. Я слышал, как они сидели со мной рядом и обсуждали то, в каком мире я нахожусь. И вдруг Татьяна вспомнила стихи моего любимого поэта и процитировала их:

Не выпуская из руки прибор,

Сидит он, горбясь, И война и мор

Прошлись окрест, так странен и печален

Развалин вид. И виснет плющ с развален.

Пчелы вечерней медленное пенье

Легко дрожит. – покой и запустенье!

А он стекляшки пёстрые подряд

Перебирает, ловкою рукою

Их по одной раскладывая в ряд.

Он в этом был велик, во время оно.

Магистра имя было повсеместно

В кругу умов утонченных известно

В числе светил, первейших небосклона

Духовного повсюду он считался.

Теперь всё кончено: тот мир ушёл,

И если бы коллега постучался,

Или пришёл, робея, ученик.

Но нет их больше, нет ни тайн, ни школ,

Не книг былой Кастилии… Старик

Покоится, прибор держа в руке,

И, как игрушка, шарики сверкают.

Что некогда вмещали столько смысла.

Они выскальзывают, выбегают

Из дряхлых рук, теряются в песке.

Её мать, Девятихвостая Лиса, тут же ответила ей рефреном на рефрен, так как, в какой-то степени, всегда была с ней в неком соревновании по стихосложению:

Согнувшись, со стекляшками в руке

Сидит он. А вокруг и вдалеке

Следы войны и мора, на руинах

Плющ и в плюще жужжанье стай пчелиных

Усталый мир притих. Полны мгновенья

Мелодией негромкой одряхленья.

Старик то эту бусину, то ту,

То синюю, то белую берёт,

Чтобы внести порядок в пустоту,

Ввести в сумбур учёт, отчёт и счёт.

Игры великий мастер, он немало

Знал языков, искусств и стран когда-то,

Всемирной славой жизнь была богата,

Приверженцев и почестей хватало.

Учеников к нему валили тыщи…

Теперь он стар, не нужен, изнурён.

Никто теперь похвал его не ищет,

И никакой магистр не пригласит

Его на диспут. В пропасти времён

Исчезли школы, книги, храмы. Он сидит

На пепелище. Бусины в руке,

Когда-то шифр науки многоумной,

А ныне просто стёклышки цветные,

Они из дряхлых рук скользят бесшумно

На землю и теряются в песке.

И я подумал, что мне тоже нужно переложить эти стихи на свой лад, что я тут же и сделал:

Сгибаясь, он сидит и стёклышки перебирает,

Вокруг разруха и печаль, плющ со стены свисает,

Жужжит вечерняя пчела, пыльцу всё собирает,

А солнце медленно в вечерней дымке угасает.

Повсюду от войны – одни руины, разрушенья,

Но он ещё довольствуется всё пока судьбою,

И отрешённо мыслит так в своём упокоенье.

Перебирая свои бусы ловкою рукою.

Чтобы порядок в пустоту внести, он их считает,

И вспоминает время то, когда служил магистром,

И ныне его ум отточен, языки все знает,

Но всё проходит, его слава испарилась быстро.

Ученики покинули его, и всё забылось,

Тот мир ушёл совсем, всё превратилось в пепелище,

И труд его пропал, учение не возродилось,

Так он сидит, перебирая чётки, словно нищий,

Он смотрит на стекляшки, ища смысла в их сиянье,

Они ж из рук выскальзывают и, с песком сливаясь,

Вдруг исчезают где-то, как пылинки мирозданья.