Лунный свет

Глава 3

Утро крадется в дом. Мягкие лучи пробиваются сквозь окна, как настырные гости. Максим открывает глаза. Его горло пересохло, жажда жжет изнутри, острая и настоятельная. Но Вера и ее отец еще спят. Он не смеет их потревожить. Эти люди спасли его. Приютили.

Он заставляет себя подняться с постели. Тело не слушается, ноги дрожат, как у новорожденного олененка. Каждый шаг — отдельное сражение. Он движется к бочке с водой, крадучись, стараясь не скрипнуть половицей.

И замирает, проходя мимо нее.

Вера спит. Рассвет играет в ее волосах, превращая их в россыпь теплого меда на подушке. Ее лицо беззащитно и прекрасно. Слишком прекрасно. Что-то сжимается у него внутри, колотится под ребром. Мысли путаются, плывут.

«Если бы все было иначе… Почему она такая красивая? Наверное, мамины гены».

Мысль звучит горько и неуклюже.

Он добирается до воды и пьет. Жадно, с закрытыми глазами. Он делает последний глоток, разворачивается и идёт к кровати…

Боль ввинчивается в висок, резкая и ослепляющая. Комната наклоняется, плывет. Он хватается за воздух, пытаясь устоять. Темнота набегает стремительно. Он падает. Тяжело, безвольной грудой. Падает рядом с ней. Тело становится чужим, каменным.

Шум будит Веру. Она моргает, и ее взгляд сталкивается с его взглядом. Он прямо здесь. Так близко, что она чувствует тепло его дыхания на своей коже. Оно пахнет холодной водой и чем-то чужим, мужским.

— Что ты делаешь? — ее шепот режет тишину. — Что ты задумал?

— Ничего! — его голос хриплый, но в нем пробивается сталь. Он пытается быть спокойным. — Я пил. Голова закружилась. Я просто… упал.

Его губы слегка дрогнут. Не улыбка, а ее тень. Изумрудные глаза скользят по ее лицу, на мгновение задерживаются на губах.

— Помоги мне встать.

Она не двигается. Злость, острая и жгучая, поднимается из глубины. Вчерашние слова все еще ранят, как занозы.

— Сначала извинишься. За то, что кричал.

— Прости. — Он выдает это сразу, без паузы, и звучит это на удивление искренно. — На меня все это навалилось. Я не владел собой. Спасибо, что спасла меня. Я не забуду.

Слова обезоруживают. Она вздыхает, резко встает и тянет его за руку. Его кожа горячая под ее пальцами. Максим поднимается и они делают шаг к кровати, два…

Ее нога цепляется за грубый край медвежьей шкуры.

Они падают на кровать. Тяжело. Ее мир сужается до изумрудных глаз в сантиметре от своих, до тепла его тела, до легкого касания кончика носа о кончик носа. Жар вспыхивает у нее на щеках, быстрый и предательский.

Ее взгляд падает на его губы. Внутри что-то сжимается, низко и глухо. Странный, незнакомый толчок. Желание почувствовать, каковы они на ощупь. Один импульс. Одна безумная секунда. Она впивается ногтями в ладони, заставляя себя отстраниться.

Он замирает. В голове проносятся обрывки сцен из фильмов, глупых и прекрасных. Его тело, все еще одеревеневшее, кричит о том, чтобы притянуть ее ближе. Но мышцы не слушаются. Он парализован. Сначала слабостью. Теперь — ей.

Вера вскакивает, будто ее ударило током. Движения резкие. Она поправляет его ноги, натягивает одеяло до подбородка. Избегает смотреть ему в глаза.

— Отец, — будит она старика, и ее голос звучит чуть выше обычного. — Просыпайся.

Она отворачивается к печи, к продуктам. К обыденности. Максим лежит и смотрит. Следит, как ее пальцы, нежные и уверенные, моют морковь. Как она упрямо справляется с большим куском мяса. Как свет от разгорающейся печи золотит ее профиль. Он наблюдает, и тяжелый камень внутри понемногу тает. Горе отступает, затянутое простой, ясной картиной: вот она. Вот этот дом. Вот это тихое утро.

Он не ел вечность. Голод — это пустота, которая ноет и сосет под ложечкой. Когда она подносит к его губам первую ложку похлебки, он чувствует не просто пищу. Он чувствует тепло глиняной миски в ее руках. Острый запах зелени. Ее сосредоточенный взгляд, устремленный на его губы, чтобы не промахнуться. Каждый глоток — сладкий и горький одновременно. Спасение. И искушение.

Появление Максима — это подарок. Непрошеный, неожиданный, но такой желанный. Для Веры он становится ответом на тихую, давнюю тоску. Лес — ее дом, ее крепость, но иногда и ее тюрьма. Одиночество здесь звенит особой тишиной, проникает под кожу, особенно по ночам. А теперь рядом есть он. Кто-то, кто слушает. Кто-то, чье дыхание смешивается с шумом листвы. Она чувствует, как что-то внутри нее сдвигается, расцветает, как первый весенний побег сквозь мерзлую землю.

Она никогда не выходила за пределы чащи. Отец запретил. Строго, с тем особым блеском страха в глазах, который она видела только раз — когда он нашел ее маленькой у ручья. Для него она — весь свет, уцелевший в его личной тьме. Добрая дочь. Его опора. Его девочка. И неважно, что в ее жилах нет его крови. Для него это не имеет значения.

Шаман наблюдает. Всегда наблюдает. Его старые глаза, похожие на потрескавшуюся кору, видят, как растет эта тихая привязанность. Он радуется за нее, за этот лучик счастья на ее лице. Но в глубине души, там, где живет знание и предчувствие, лежит холодный камень. Такая дружба — хрупкое стекло на ветру. А любовь… Любовь в их мире может быть проклятием. Он молча гадает, чем это закончится. И боится ответа.

Проходит еще несколько дней. Силы возвращаются к Максиму, наполняют мышцы упругостью, а взгляд — прежней остротой. И он просит. Просит отвести его туда, на то самое место. Туда, где зарыт прах его родителей.

Вера соглашается.

Утро ясное и щедрое. Солнце пробивается сквозь полог листьев, рисуя на мхе золотые узоры-зайчики. Птицы поют — не просто щебечут, а ведут сложные, переливчатые диалоги. Максим идет за ней по тропе, впитывая каждый звук, каждый запах влажной земли и хвои. Этот лес живой, дышащий, и он все еще чужой. Загадочный.

Он останавливается, срывает цветы. Яркие головки, теплые от солнца, пахнущие медом и пыльцой. Часть — для них. Часть — для нее. Для девушки, которая стала его солнцем в этом зеленом мире.