Лунный свет

Глава 4

Максим догоняет шамана. Оборачивается в последний раз — и видит её. Вера. Она стоит вдали, одинокий силуэт на фоне леса, и машет ему рукой. А в его груди что-то сжимается, становится туго и горячо. Каждая клетка тела кричит, чтобы он развернулся, побежал назад, схватил ее за руку и никогда уже не отпускал. Он чувствует этот порыв, как физическую боль, острую и сладкую.

Он заставляет себя сделать шаг. Еще один. Думает о субботе. Всего несколько дней. Он будет ждать. Он представляет ее лицо, ее улыбку, теплоту ее пальцев. Эта мысль — единственный якорь, который не дает ему сдаться сейчас.

Он даже не замечает, как исчезают деревья и появляется город.

— Всё, Максим. Пришли.

Голос шамана грубый, как кора. Старик останавливается.

— Дальше — сам. Ты уже большой.

Максим просто кивает. Делает три шага.

— Стой.

Один голос. Одно слово. И воздух вдруг леденеет.

Максим оборачивается. Шаман снимает с плеча потрепанный рюкзак, движется медленно, почти церемонно. Его пальцы, узловатые и темные, извлекают два глиняных кувшина. Они кажутся хрупкими в его больших руках.

Прах. Родители. Тишина в его голове становится оглушительной.

— Зачем? — звучит его собственный голос, тихий и чуждый.

Вопрос повисает между ними, острый осколок.

Шаман не смотрит на него. Его взгляд прикован к сосудам, будто он читает на их поверхности невидимые письмена.

— Чтобы ты не возвращался. Чтобы ты не видел больше мою дочь.

Старик поднимает глаза. В них нет злобы. Только тяжесть, древняя и беспощадная, как эти леса.

— Я видел ваши взгляды. Слышал слова. Это должно остановиться. Сейчас. Потому что она — последнее, что у меня есть. А потерять ее — все равно что позволить погаснуть последнему огню в ночи.

— Почему? — настаивает Максим, и его сердце начинает биться чаще, глухо и тревожно. — Почему мы не можем быть больше, чем друзья? Что в этом страшного?

Шаман вздыхает. Этот звук — будто шорох сухих листьев под ногами.

— Потому что если она полюбит тебя по-настоящему… если последует за тобой в твой каменный мир… она умрет.

Холод. Он не просто пробегает по спине — он въедается в кости, заставляет похолодеть кончики пальцев. Максим привык к загадочным речам старого человека, но это… это пахнет не просто тайной. Это пахнет могильной сыростью.

— Город ее убьет? Как? Почему? — Его голос срывается.

Шаман отводит взгляд в сторону леса, туда, где осталась Вера.

— Она не совсем человек, Максим. Она пришла в этот мир 6 июня 1996 года. Хрупкая тростинка, едва дышащая. От нее отказались. Мне ее подкинули. — Он делает паузу, и кажется, время вокруг них замедляется. — Я был молод и глуп. Или, может быть, мудр. Но я спас ее. Пять лет борьбы… за одну маленькую жизнь. Ценой, о которой ты не должен знать.

Тишина. Только ветер шепчет в кронах, пересказывая старые секреты.

6.06.1996.

Цифры бьют в виски, как молот. Его цифры. Его проклятие. Но на ней нет их тени. Она — свет. Она — та самая рука, что вырвала его из кромешной тьмы. Рядом с ней та смертельная хватка, что всегда сжимала его сердце, разжимается. Он впервые дышит полной грудью.

— Как? — спрашивает он. — Если она такая же, как я… почему она полностью здорова?

Старик медленно протягивает ему кувшины. Глина холодная и шершавая под пальцами Максима.

— Потому что ее жизнь куплена дорогой ценой. Любовь к тебе, мальчик из города, отмеченный тем же числом… это не дар. Это приговор. Для вас обоих.

Он отпускает сосуды.

— Смерть уже давно поставила на тебе свою метку, — его голос тих, но каждый звук падает, как камень в колодец. — Ее дыхание уже замораживало твою кожу. То, что сделала Вера… это лишь отсрочка. Пауза. Раньше тебе хватало осторожности. Теперь же она идет за тобой по пятам. Тень в твоей собственной тени. И ничто ее не остановит.

Он делает паузу.

— Готовься к путешествию, из которого нет возврата.

Ледяная тревога впивается Максиму в горло. Он хочет жить. Впервые — страстно, отчаянно. Ради нее. Его сердце колотится так, что, кажется, треснут ребра.

— Вы же исцелили Веру! — вырывается у него. — Значит, можете спасти и меня! Я не хочу умирать.

На лице старика — усталость веков.

— Больше я никому не могу помочь. Даже попытка меня убьет. Пять лет… это не было лечением. Это была сделка. Теперь она не может жить среди людей.

Он произносит следующее так просто, будто говорит о погоде.

— По ее венам течет кровь волчицы. Я убил мать, чтобы спасти дочь. Переселил одну душу в другое тело. Смерть теперь не видит ее. Она скрыта за дикой, живой ширмой.

— Но я был с ней! Я видел! Она… нормальная! — протестует Максим, в памяти всплывает ее смех, теплый и настоящий.

— Я сказал слишком много, — шаман резко обрывает. — Запомни последнее: не возвращайся в лес. Не ищи ее. Иначе твой конец настигнет тебя раньше, чем ты успеешь испугаться.

Его голос тяжелеет, становится темным и вязким, как деготь.

— Могила, которую я для тебя выкопал, думая, что ты не выживешь… она все еще пуста.

Он разворачивается. И растворяется между деревьями. Бесшумно. Будто его и не было.

Максим стоит один. Слова шамана звонят в ушах набатом. Предупреждение о смертельной опасности — да, оно страшит. Но сильнее страха — жгучее, неутолимое любопытство. Что он сделал с ней? Какая сделка? Какая цена?

Дом встречает его пыльной, застывшей тишиной. Все на своих местах — картина, замершая в момент его ухода. Он задерживается на пороге. Волна воспоминаний — мамин смех, отцовская рука на плече — накатывает, горячая и колючая. Он делает шаг внутрь. Захлопывает дверь.

Перед сном он позволяет мыслям о Вере закружить его. Ее запах. Звук голоса. И вдруг — острая, как укол, деталь. Ночь полной луны. Она всегда спала, укрывшись с головой одеялом. Пряталась. Ему казалось, ей холодно. Но в хижине было душно от тепла очага.

Мысль ударяет, молнией рассекая сознание: А что, если она…