Лунный свет

Глава 11

Максим снова стоит перед знакомой дверью склада. Больше никто не соглашается работать здесь — грязь въедается под ногти, тяжесть ящиков гнетет спину, а платят гроши. Но разве это имеет значение, когда каждая монета — это вопрос жизни?

Жизнь медленно налаживается. Тот страшный случай отступает в памяти Веры, как ночной кошмар на рассвете. Прах шамана теперь покоится рядом с прахом родителей Максима — тихая точка, поставленная в прошлом. Символ хрупкого, но настоящего мира.

Вера тоскует по отцу. Иногда ей кажется, что она слышит его смех за спиной или чувствует на плече тепло его руки. Но потом она видит Максима, и острая боль сменяется тихим, глубоким теплом. Он здесь. С ней.

Вот он замирает на пороге кухни. Воздух густой и влажный от аромата тушеных овощей и специй. Она стоит у плиты, ее профиль освещен золотистым светом солнца из окна. Ложка в ее руке движется плавно, почти танцует. Звук еды, перекладываемой в тарелку, — самый домашний звук на свете.

— Ты устал?

Ее голос мягкий, но в нем — легкая тревожная ниточка. Она всегда спрашивает.

— Садись. Все готово.

Он идет к столу, и волна чего-то яркого и щемящего накрывает его с головой. Это оно. То самое простое, невозможное счастье, о котором он даже боялся мечтать. Оно здесь, в запахе еды, в тепле ее взгляда.

— Спасибо тебе, — его собственный голос звучит приглушенно. Он садится, и пальцы слегка дрожат, когда он берет вилку.

После обеда она смотрит на почти пустой шкаф. Вздыхает.

— Продукты кончаются. Мне нужно в магазин.

— Пойдем вместе. — Он встает, его тень накрывает ее. Он наклоняется, и его губы касаются ее виска. Кожа пахнет ванилью и теплом. — Веселее будет.

— Да, — она прижимается щекой к его руке на мгновение. — Только возвращайся поскорее, хорошо?

Он кивает. Уходит. А она смотрит ему вслед, и на мгновение им кажется, что они уже не просто двое влюбленных, а что-то большее. Семья.

На складе он грузит ящики, но мысли его далеко. Он представляет их вечер: ее руку в своей, шелест пакетов. Простые радости, от которых сжимается горло. А Вера в это время остается в тишине пустого дома и начинает раскладывать вещи по полкам.

Вечер. Он возвращается. Душ смывает пыль и усталость. Чистая одежда, ее рука в его руке, и они выходят на улицу.

Магазин, светящаяся витрина. Его останавливает отражение в стекле — и ее фигура рядом. Вдруг он ясно видит ее не в простом свитере, а в чем-то воздушном, темно-синем, как ночь.

— Пойдем, — его голос звучит хрипло. Он тянет ее за собой, внутрь, к стойкам с платьями. Ему нужно купить ей все. Показать ей весь мир. Заполнить их общую жизнь красотой.

Они идут обратно. Смеются над чем-то пустяковым. Его плечо касается ее плеча. Город вокруг привычный, родной, безопасный.

И вдруг.

Острая, жгучая сталь вонзается ему прямо в грудь. Не метафора — физическое ощущение разрыва. Воздух обрывается. Горло перехватывает. Колени подкашиваются, земля уходит из-под ног. В его глазах — ее испуганное лицо, искаженное ужасом. Потом — только черная, беззвучная пустота.

Сознание возвращается кусками. Сначала — запах антисептика, резкий и чужой. Потом — белый потолок. Затем — ее лицо, склонившееся над ним. Глаза огромные, влажные, полные такого страха, что у него снова перехватывает дыхание.

— Как ты? — она выдыхает, и ее пальцы впиваются в край простыни, белые от напряжения.

Он пытается приподняться. Тело не слушается, тяжелое, как свинец. Каждая мышца ноет.

— В порядке, — он выталкивает слова сквозь сухие губы. — Поехали домой.

Дверь распахивается.

В палату входит мужчина в белом халате. Шаги быстрые, четкие. Взгляд врача — сканер, холодный и безжалостный — скользит по Максиму, потом переходит на Веру.

— На чем основана ваша уверенность, что все хорошо? — голос врача ровный, но в нем стальная опора. Он слышал их разговор. — Приступы потери сознания были раньше?

Максим отрицательно качает головой.

Врач делает паузу. Смотрит в карту, потом прямо на него.

— Тогда слушайте внимательно, — он говорит тихо, но каждое слово падает, как гиря. — У вас критическая ситуация. Двусторонняя пневмония в терминальной стадии. Процесс запущен давно. Своевременное обращение… — он вдруг останавливается, и в его глазах появляется что-то, похожее на профессиональную, сухую жалость. — Теперь лечение невозможно. Мы можем говорить только о паллиативной помощи.

Мир замирает. Звук отступает. Максим слышит только бешеный стук собственного сердца и тихий, прерывистый вздох Веры, который больше похож на стон. Холод растекается по жилам, сковывая все внутри.

— Вы его жена? — голос врача сухой, безличный, как стук клавиатуры.

— Нет, — отвечает Вера.

— Она моя невеста! — твердо, почти вызовом, бросает Максим. Он видит, как она сжимает пальцы в кулак, как глотает воздух. Его заявление висит в стерильном воздухе палаты — щит, брошенный перед ней.

Доктор медленно закрывает папку. Пауза тянется, густая и неудобная.

— Тогда вам следует знать, — он говорит, обращаясь уже к ней, и его голос теряет профессиональный лоск, становясь тяжелым. — Современная медицина здесь бессильна. Болезнь прогрессирует. Исход… предрешен.

Тишина звенит в ушах. А потом Веру будто разрывает изнутри.

— Он умрёт?! — ее крик режет тишину, голос срывается на высокой ноте. Она хватает его руку. — Нельзя! Нельзя оставлять меня одну! Ты же один у меня!

Максим не двигается. Взгляд его прикован к потолку, но он не видит белых плиток. Перед ним — лицо шамана, темные глаза, вещие слова. Смерть не ушла. Она только сделала шаг назад, чтобы разбежаться. Хаос кружится в висках — обрывки мыслей о только-только найденном свете, о ее смехе, о будущем, которое сжимается теперь до размеров больничной койки. Оно чернеет на глазах, это будущее. Темнее самой долгой полярной ночи.

***

Они едут домой. На заднем сиденье такси Вера не отпускает его руку. Ее глаза — два красных, опухших озера.