Лягушка в молоке

Глава 2

Здесь, видимо, и жили общинницы. Мишель мимолетно окинула взглядом поляну с парой хижин и кострищем. Два кривоватых домика, стенами в которых служили не камень и не доски, а коврики, сплетенные из какого-то растительного материала, крыша — крупные сухие листья, наложенные один на другой. Унылое и совершенно не надежное убежище. Мишель разочаровано поджала губы и внимательно всмотрелась в женщин.

Их было трое. Все в такой же, как у Мари, одежде — просторные рясы, собранные из разных кусков. Эта пестрота и общая бесформенность платьев делали женщин похожими, хотя общего в лицах ничего не было.

— О, привела наконец, — сказала самая старшая с виду.

Она сидела у костра и шевелила длинной палкой тлеющие угли. И, наверное, потому, её взгляд исподлобья казался неприветливым, а губы кривились в гримасе то ли отвращения, то ли боли. Мишель присмотрелась. Нет, дело не в этом. Даже поза этой женщины — ссутуленная спина, приподнятые плечи — говорила о её глубокой неприязни к новенькой. Вот тут сразу понятно, что Мишель ей крепко не нравится, но без всякой причины, просто так. Бывают такие люди, которым всё не по нутру.

Эту женщину, заговорившую первой, Мишель не сочла главной. Тут верховодила другая. Та, что помоложе. Она сидела на куче листвы, привалясь спиной к стволу дерева — руки сложены груди, как у торговки на базаре; одна нога согнута в колене и перекинута через другую, вытянутую на земле, отчего платье задралось, выставляя на обозрение… много чего выставляя. Женщина при этом улыбалась, и улыбка больше походила на гримасу главаря уличной банды.

Мишель хотелось закрыть глаза руками или хотя бы отвернуться, потому что женщины в таких бесстыдных позах не должны сидеть, не должны так улыбаться! Где осанка? Где грация? Сдержанность где?

Почему же Мишель решила, что именно эта особа здесь самая важная? Да, наверное, из-за этой улыбки и развязной позы. А ещё из-за того, как она держала себя — уверенно, свободно, так, будто все-то здесь принадлежит ей. Да и именно ей Мари рассказывала о том, как встретила новенькую, как та просила провести её к воде, как хлебала из родника, когда Мари показала ей дорогу. Трудно ошибиться, кто тут всем заправляет.

Молчащая наглая особа попеременно поворачивала голову от болтающей Мари к Мишель и обратно, будто умилялась словам своей младшей подруги, как умиляются совсем маленьким детям или обиженным Пятерицей, повредившимся в уме, и в её улыбке проскальзывала издевка.

В это общине была и ещё одна монашка. Эта была женщина постарше Мари и наглой предводительницы, но моложе той, у костра, с растрепавшейся, несколько дней нечесаной косой. Она сидела поодаль и от тлевшего костра, и от наглой предводительницы, и неспешно перебирала какие-то листья. И тоже улыбалась. Правда, улыбка эта была странной. И вообще, от этой женщины мороз пробирал по коже, и не столько из-за неопрятной прически, сколько из-за этого блаженного выражения на лице, полной отстраненности, улыбки этой, какую Мишель выдела у пьяных матросов.

Но не могла же женщина быть пьяной? Это ведь монашеская община? Или нет? И откуда здесь, на острове, спиртное?

Мари все болтала и болтала. О том, как они ходили к роднику, сколько вещей осталось на берегу, что ткань на платье у новенькой миленькая, что сама она тоже миленькая и совсем не засмоленная на солнце, как все они.

Мишель хмурилась. Сама она говорила бы по-другому. Начала бы с того, что хочет вступить в их общину, но не как монахиня и не как послушница — это не её путь, и пусть её за это заранее простят, — а как равноправный партнер. И надо было сразу остановить Мари, взять разговор в свои руки и самой рассказать кто она и что умеет, чем может быть полезна и какие у неё планы. Но Мишель упустила пару драгоценных мгновений, пока рассматривала фигуры общинниц, и внезапный вопрос самой старшей, что сидела у огня, застал её врасплох.

— Какая еда у тебя есть? — спросила так, словно Мишель обязана была явиться на остров с мешками провизии и первым делом предъявить их старожилам.

Странное начало разговора, но пусть. Начнем как получается, хоть бы и с еды, а там переведем в нужное русло. Правда, еды у Мишель не было, и она отрицательно качнула головой. И решила все же продолжить разговор так, как надо.

— Разрешите представиться. Меня зовут Мишель Эрсан. — Произнесла в меру дружелюбно, чтобы не показаться навязчивой или, того хуже, заискивающей, но при этом не выглядеть заносчивой или гордой.

Огляделась. Дружелюбие — это хорошо и правильно, но… Но никто не спешил делать шаг навстречу: представляться или хотя бы приветственно кивнуть.

Злые глаза старшей обежали всю фигуру Мишель — и грязные волосы, и мокрое, вывалянное в песке платье, бывшее когда-то хоть и не самым дорогим, но довольно легким и изящным, и на осанку обратила внимание, и на расправленные плечи. И на гордо поднятый подбородок — тоже.

— Что проку с тобой знакомиться? Думаешь, как привезли сюда, так тебя кто-то кормить станет? Дураков нету обихаживать тут кого попало! — Сказала, качнувшись вперед, будто плюнула, а выражение на лице все то же — неприязнь и брезгливость.

Так. Эту злую даму Мишель услышала. Ну а остальные? Блаженная смотрела молча и все так же улыбалась, только брови свела, будто грустила о чем-то. И верно.

— Надо пожалеть бедняжку! — сказала ломким голосом, какой бывает после простуды. — Её бросили здесь одну, как и нас. Как ей выжить? Надо помочь. Святая Пятерица велит всем помогать, если кто нуждается.