Лягушка в молоке

Глава 5

От воспоминаний её потряхивало — отголосок пережитого тогда ужаса всколыхнулся и все ещё гулял в крови. И весь обратный путь к берегу Мишель боролась с нервной дрожью.

Стыдно было признаваться в трусости, и она позволяла себе думать, что дрожит от разочарования. Во-первых, она думала, что общинниц больше. Десятка два, например, а не пятеро. И самое печальное — на корабле ей казалось, что нет ничего проще найти союзников в женщинах, одиноко живущих на острове. А не вышло. И это было больнее всего.

Что ж, стоило признать: все её планы, которые она строила по пути сюда, провалились.

Можно, конечно, поплакать, погоревать, можно даже пожалеть себя. Только зачем? Ей не угрожает опасность, никто не нападает, не покушается на её жизнь — самое страшное, что может быть. Она это пережила, она знает. А рухнувшие планы… А что рухнувшие планы? Всего лишь повод построить новые.

Например, надо придумать, как обустроиться. Хотя бы на первое время.

Возвращаясь к брошенным на берегу вещам, Мишель свернула на поляну с родничком. Хотелось пить, а ещё стоило осмотреться — не расположиться ли лагерем на той полянке? Там должно быть прохладно даже в полдень, когда солнце прямо над головой.

Но осмотр не порадовал. Оказалось, что полянка лежала в низине, отчего была сыроватой и душной. И это днём, в жару! Ну а ночью здесь без счету насекомых. Ну уж нет, в таком месте жить не стоит.

Мишель присела у родника. Напилась, умылась. Было так жарко, что, казалось, она задохнется, а тело под платьем расплавится. Корсет впивался в ребро, промокшая насквозь рубашка натирала кожу, юбка платья шуршала от соли, словно жестяная, да и весила столько же. Хотелось забраться в тепловатую воду родника, полежать в ней, вымыться.

Мишель осмотрела полянку, прятавшуюся под пологом зеленых листьев, а потом себя. Ну кто её здесь увидит? Бабочка или птица? Самое большее — такие же обездоленные полуголые женщины, как она сама. Право, глупо в её положении ставить правила хорошего тона выше простого человеческого удобства. И решительно, даже немного зло Мишель принялась стягивать с себя платье.

Ещё никогда в жизни она не испытывала одновременно и унижения от того, что обнажается не в своей комнате; и облегчение оттого, что с каждой снятой частью одежды ей становилось легче дышать и двигаться.

От этих переживаний хотелось одновременно плакать и ругаться. Но Мишель не позволила себе проявить ни единого чувства. Терпеливо сняла с себя всё, до рубашки, аккуратно сложила и свернула в плотный рулон — как только появится возможность, она обязательно все вычистит или даже постирает. А пока пусть побудет так.

Оставшись в одной нижней рубашке, поежилась. Всё же это ужасно непривычно — остаться почти голой. Мишель глянула по сторонам: нет, она по-прежнему одна. И сняла рубашку.

Быстро присела у самого родника и окунула в неглубокое озерцо пропотевшую ткань. Она с трудом поместилась в углублении и подняла со дна песок. Мишель порадовалась, что там был песок, а не ил.

Кое-как прополоскав ткань, Мишель обтерлась ею, прямо мокрой, не отжатой. И испытала такое блаженство, будто лежит в горячей ванне. Ещё бы, последний раз она мылась ещё дома, а на корабле ванны не бывает.

Еще раз намочив рубашку в родничке, отжала и надела. Ощущение было приятное, даже блаженное, если бы не ноги. Они болели на каждом шаге, и Мишель боялась снять обувь: а вдруг ноги распухли и обуться уже не получится? И как тогда ходить?

Чулки над ботинками были в ужасном состоянии: разодранные, испачканные, едва державшиеся на ногах. Но даже в таком состоянии было лучше, чем ходить босиком. Покусав в раздумьях губу, Мишель скатала чулки валиками до щиколоток, да так и оставила. Вернется на берег, и там уже снимет.

А ведь ещё придется устраивать лагерь. Глянула на руки и удрученно поджала губы. Содранные на ладонях мозоли засыхали, стягивая кожу, и каждое движение пальцев давалось с трудом. Долго же это будет заживать, если ей столько всего нужно сделать… И при таком состоянии рук как использовать дар? Ведь он и так невелик... Мишель вспомнила о перчатках для верховой езды, которые она видела в багаже ещё на корабле, когда что-то искала. И даже подивилась тому человеку, который собирал её багаж. Зачем? О чем он думал, кладя их к остальным вещам? И кто это был?

О, нет! Нет-нет-нет! Она не будет гадать, она даже думать об этом не будет! Не сейчас. Сейчас в этом нет смысла. Перчатки. Надо вернуться на берег и поискать перчатки. Дару это не поможет, но руки защитит. И теперь перчатки, ещё недавно казавшиеся нелепостью, стали спасением и возможностью.

С одеждой и обувью она определилась. Оставались ещё волосы. Они слиплись от пота, соленой воды и песка. Их нужно вымыть пресной водой, ополоснуть травяным отваром. Вот только… Как это сделать?

Самое большее, что она смогла голыми руками без щетки и гребешка, — с трудом разделила, почти разодрала копну на три части и кое-как сплела в косу. Снова злясь на свою непредусмотрительность, раскатала сверток с одеждой, вытащила нижнюю юбку, порвала её и одним куском покрыла голову, словно платком, а другим — плечи от солнца. Ну и подумаешь, что выглядит она как базарная побирушка, ей тут замуж не выходить. И Мишель горько усмехнулась.

***

Идти и в самом деле стало легче, даже ноги, казалось, болели меньше. Хотя с непривычки чувствовала себя Мишель неуютно — ведь она почти голая.