Лягушка в молоке

Глава 6

Глупо было считать, что, если женщины на этом острове обездолены и живут общиной, то они святые. Кто знает, почему они попали сюда! Она и про себя этого не знала, не то что про других. И такие монашки совсем не похожи на монашек. И поэтому надо быть осторожнее. А раз так… Мишель решила расположиться лагерем прямо на краю леса, перед широкой полосой песчаного пляжа — и вещи тащить недалеко, и половина территории просматривается во все стороны.

А когда таскала вещи, курсируя челноком, все поглядывала по сторонам. Мачете на спине придавало уверенности, особенно когда подтянула перевязь под свой рост и несколько раз попробовала выдернуть тесак из ножен. Получалось отлично, даже в перчатках, которые наконец нашлись.

Все мягкие тюки она перетаскала быстро, а вот с сундуком, даже пустым, не справилась. Попробовала подтолкнуть холстину под днище и тащить. По песку дело шло хорошо, но в траве это стало невозможно, и тяжелую громадину пришлось оставить там, куда удалось перетащить.

Мишель отерла запястьем пот. Кожа лица горела, словно обожженная, руки в перчатках потели, пот разъедал свежие раны. Что ж, здесь место было не таким удобным, да и до пресной воды далеко, ветер с моря будет задувать песок. Но что делать? Был бы хоть один помощник, а так… Выхода нет.

Чтобы ловкие местные жительницы, которых даже в мыслях теперь трудно было назвать монашками, не похитили сундук, Мишель по возможности глубоко закопала его в песок — опять пригодилось мачете. Сложила в него всё, что не потребуется сразу, и закрыла на замок. А из холста, служившего оберткой тюкам, сделала низкий навес, растянув между деревьями веревками. Получилось неказисто, но веревочные растяжки, которые почти скрылись в листве, послужат ещё и защитой от нежеланных гостей.

Да, кстати. Вещи. Пока она была занята вещами, голод чувствовался все острее, а в голове вертелись мысли о еде. Отлучиться, чтобы пойти хотя бы напиться, Мишель не могла — нужно было успеть устроиться на новом месте до заката. И едва руки освободились, как она занялась едой.

Из самой тонкой тряпки — батистовой рубашки — она соорудила ловушку для морских гадов: завязала один конец узлом, а в другой вшила сложенные кругом лианы с ближайшего куста — спасибо доку за нитки и иголку.

День уже клонился к закату, когда она прошлась по берегу, собирая выброшенные морем остатки водорослей, дохлых рыбок и раковины — будут приманкой. Только сейчас, понимая, что ловушку надо забрасывать не у самого берега, что придется зайти на глубину, она решилась снять ботинки. Чулки присохли к ссадинам там, где заломы засохшей от морской воды обуви вписались в стопы, и кровавые пятна расползались коричневыми кляксами. Мишель прикусила губу. Нужно было как-то снять чулки, и пришлось идти к океану, чтобы размочить засохшие кровавые корки.

Едва вода попала в раны, как они тут же запекли, засаднили, и у Мишель не сдержала слез. И боль как будто бы была не такой уж и сильной, но стало так обидно!.. Сколько ещё будут заживать руки и ноги? Когда она сможет хоть что-то делать? И так жалко потерянного времени! Да, да, именно времени, а вовсе не себя, не своих разбитых ног, не саднящих ладоней — нет, нет!

Подобрав с песка камень, она изо всех сил швырнула его в воды океана. А потом отыскала ещё один и тоже швырнула. Стало легче, и она нашла ещё один, но бросила его не в воду, а внутрь своей ловушки — для тяжести.

Сняла ножны, стянула мокрые чулки, отбросила всё подальше от линии прибоя и зашла в воду. Заплыла на глубину и опустила мешок. Возвращаясь к берегу, медленно выпускала веревку, а потом, уже на суше, привязала к тяжелой, вросшей в сырой песок, коряге.

Устала так, что хотелось только одного: упасть и уснуть. Ну и пусть под головой песок, пусть от голода болит живот, а обгоревшие на солнце лицо и плечи пекут немилосердно.

Но Мишель все равно прошла вдоль линии прибоя и насобирала охапку плавника. Вернувшись к своему лагерю, достала мешочек с огнивом и развела костер. Пока занимались дрова, пока разгорался костер, просила Божественную Пятерицу благословить большую и светлую душу дока за все добро, которое он сделал для незнакомой девчонки не понять каким ветром занесенную на корабль, где он служил.

Подбрасывая кусок за куском, скармливала огню выбеленное морем дерево, Мишель смотрела, как догорают в море последние лучи. В голове медленно и устало плавали обрывки мыслей. Что утром солнце, взойдя, не будет светить в глаза, потому что этот берег западный. Что нужно ждать темноты, чтобы вытащить ловушку, что нельзя засыпать, а нужно бдеть и бодрствовать.

Но как ни держалась, все-таки задремала, сидя у костра.

***

Проснулась от резкого звука, то ли приснившегося, то ли прозвучавшего на самом деле.

Сонно похлопала ресницами, огляделась. Вокруг стояла глухая ночь, ни одного человека поблизости, и только звезды по-южному ярко светят с неба. Взгляд вернулся к морю, затем к песчаному берегу, и Мишель вдруг поняла, что костер почти догорел, лишь несколько угольков светятся на песке. Она поспешно бросила на них кусок плавника и дула до тех пор, пока слабый огонек не прорвался через пепел и не заплясал на сухом дереве. С трудом встала со своего бревнышка. Вооружилась мачете и двинулась к кромке прибоя.

Не поверила глазам — вместо большой воды перед ней были лужицы и мокрое дно. Охнула про себя. Ну до чего она недогадливая! Ведь ночь, отлив! И это прекрасно: на обнажившемся дне её ловушка была хорошо видна, и опасения, что тащить её из воды будет трудно, не оправдались. Правда, наполнена она была не так уж сильно — наверное, слишком недолго она лежала на дне.