Лягушки-путешественницы

6.4

Анька тут же спрыгнула на пол и подобралась к самой границе зоны видимости. Немного замешкавшись, я пристроилась рядом. Конечно, нас так тщательно прятали не за тем, чтобы в решающий момент мы выскакивали на всеобщее обозрение с жизнеутверждающим кваканьем: «Привет! Не ждали?». Но таинственного Остромира, уже столько раз помянутого в разговорах, мы просто обязаны были увидеть. Вдруг проснувшаяся интуиция во весь голос намекала мне, что хотим мы этого или нет, но с данной личностью нам еще предстоит иметь дело. Или, как в полголоса заметила Анька, чует сердце, наш клиент. А если вспомнить, что несостоявшийся убийца царевича Браг являлся его человеком, и кто приложил лапы к тому, что преступление не совершилось? Так что намечавшийся разговор, можно сказать, напрямую касался наших дел, и право на подсмотреть и подслушать у нас никто не отнимал.

Со всеми предосторожностями мы подползли к краю скатерти и устроились за бахромой. Она оказалась достаточно длинной и пышной, чтобы полностью скрыть двух любопытных лягушек от случайных взоров, но нашим собственным наблюдениям не мешала.

Мы вовремя заняли позицию: незваный гость уже входил  в горницу. Палагна Тимофеевна, стоя напротив двери, кланялась и улыбалась, только что хлеб-соль не протягивала, а Топтыга, напротив, плотно уселся на лавку и скрестил руки на груди, всем своим видом демонстрируя недовольство. За спиной гостя, не переступая порог, маячил кто-то огромный, гороподобный, но закрывшаяся дверь не позволила его как следует рассмотреть.

А вот сам визитер привлекал к себе пристальное внимание.

На первый взгляд… я решила, что передо мной волхв. Именно такой, каким его обычно изображают в книгах – выше среднего роста, седой длинноволосый старец в долгополой рубахе, с ног до головы увешанный амулетами, с посохом в костлявой руке. Типичный «вдохновенный кудесник, в мольбах и гаданьях проведший весь век». Единственное, что явно выбивалось из традиционного образа – это чересчур тонкий нос, длинный, чуть сплющенный кончик которого по-утиному выдавался вперед. А вслед за носом, стоило присмотреться повнимательней, становились заметны некоторые весьма существенные отличия, сводившие первое впечатление на нет. Волосы пепельно-серого оттенка гладко, волосок к волоску, расчесаны по обе стороны отнюдь не худого лица и аккуратно заплетены в две толстые косы, перетянутые кожаными ремешками с бубенчиками. Ровные темные брови забавно шевелятся, то поднимаясь к волосам, то сходясь на переносице, то вставая домиком. Глаза блестят, как у нашего завуча в день зарплаты. Борода подстрижена и ухожена, руки – гладкие с длинными красивыми пальцами, ногти аккуратно подрезаны. Я представила себе волхва, выравнивающего пилкой маникюр, и сдавлено хихикнула. Одеяние гостя поражало чистотой и свежестью, а также изяществом вышивки воротника-стойки и рукавов, да и многочисленные амулеты выглядели скорее как украшения, а вероятнее всего таковыми и являлись. Даже посох, деревянный, резной, лакированный, с костяным навершием, производил впечатление прогулочной трости, а не грозного магического оружия.

Анька, оценив облик старца с одной ей ведомых позиций, обернулась ко мне и показала большой палец на лапке.

- Проходи, проходи, батюшка, - между тем сладко заливалась Палагна, делая широкий жест, словно собиралась обнять гостя. – Вот радость-то! Вот не ждали, не гадали! Добро пожаловать!

- Мир дому сему! – степенно ответил тот, степенно крестясь на красный угол и осматриваясь. Голос у него оказался неожиданно приятный, глубокий, хорошо поставленный. Вроде бы негромко сказал, а края укрывающей нас скатерти ощутимо всколыхнулись.

Иван напряженно сопел, но молчал, исподлобья разглядывая гостя. Вид у Топтыги был такой мрачный, словно к нему заявился сам демон-искуситель с предложением отдать душу за так. Остромир же, напротив, выглядел удивительно миролюбиво для человека, только что стучавшего посохом от злости. Создавалось впечатление, что он заглянул к Ивану, движимый самыми лучшими побуждениями и с самой благородной целью – например, осведомиться о здоровье царевича или узнать, как прошел день…

- Как здоровье, Иван Дарданыч? – благодушно вопросил гость, усаживаясь на лавку.

- Ох, батюшка, да что там со здоровьем… - тотчас вклинилась Палагна, становясь между мужчинами. – Ванюша наш еще молоденький, ему ли о здоровье думать!  Это я, старая, каждый день встречаю как последний… Намедни, представь, так в боку кольнуло, да вот до самого до сердца, аж дыхание сперло. Все, думаю, конец мне пришел! Хочу девок позвать, а язык не ворочается, крестное знамение сотворить рука не поднимается. Уж как я взмолилась Вышнему: почто, Боже наш, забираешь?

- Да тебе, бабушка, еще жить да жить, - вежливо заметил Остромир, перебирая пальцами по посоху.

- Да где уж там, зажилась уже… Это ты, батюшка, у нас еще молод, и на все то тебе сил хватает!

- Да, да, да… - качнул головой тот. – Ты, Палагна Тимофеевна, не обижайся, мне с царевичем дело одно обсудить надо.

Старушка всплеснула руками и так искренне заохала, что мы под столом еле удержались от аплодисментов.

- Ох, что же это я?! Разболталась, старая, совсем головы нет! Ты, батюшка Остромир, на меня не смотри, говори, о чем следует, я вам с Ванюшей мешать не стану. Посижу вон у печки, носочки Топтыжке моему довяжу, а вы говорите, говорите, не бойтесь. Ваня знает, что я давно на оба уха глухая и не услышу ничего…

С этими словами бабка скромно уселась на лавку, достала моток шерсти и крючок и бодро зашевелила пальцами, вполголоса напевая под нос что-то грустно-протяжное. Не сомневаюсь, что сдвинуть ее с выбранной позиции удалось бы только с помощью бульдозера, да и то не сразу. Понимал это и Остромир, а потому, несмотря на явное желание остаться с Иваном наедине, настаивать на этом не стал.

Возникла небольшая пауза. Гость шевелил губами, Топтыга сопел, Палагна перебирала нитки, а мы с Анькой тихо отпихивали друг друга с удобного места наблюдения.