Любимый князь

Глава 1. «Первая смерть»

1057[1] год. Смоленск.

То ли сосны под тяжестью снега заскрипели за стенами, то ли сам снег, сгрудившись плотной шапкой, давил на крышу, заставляя её ныть и жаловаться. А, может, половица от чего-то скрипнула? Князь Вячеслав, как обычно напившийся и подхвативши двух холопок завалившийся спать после неприглядной разнузданности, проснулся от этого звука. Во сне он был или наяву?

– Кто здесь? – пьяно разнеслось в темноту. Царила тишина. Вячеслав силился приглядеться, но хмель размазывал мрак, в котором выделялся лишь светловатый квадратик оконца. На улице лежал снег, и оттого там было светлее, чем здесь, в опочивальне. Лучины давно потухли. Спёртый душный воздух, наполненный винными испарениями, липко струился по коже.

– Вяча… - послышался шёпот. Или это всё тот же скрип, и слух обманывает? Князю померещился женский голос. И какой нежный, зовущий! Ласковый. Отталкиваясь от постели, он придавил какую-то голую часть телес грудастой девицы, и та, упитая в беспробудность, лишь простонала недовольно, даже не подвинулась.

Отпихнув другую, Вячеслав Ярославич перелез через неё, стал шарить руками штаны.

– Вяча… - повторило вновь. Да откуда же? Кто говорит? Вертя головой, князь угадывал знакомый бархат голоса.

– Нейола? Ты здесь?

Его спасительница, полоцкая княгиня, спасшая от ампутации ноги когда-то после неудачной охоты! Целительница. Её чёрные глаза словно смотрели на него откуда-то и даже её образ почудился в дверях. Или не почудился?

– Нейола! – спотыкаясь, кое-как натянув штаны, Вячеслав вышел из светлицы. Недавно же заезжал к нему Всеслав, знатно пировали и развлекались! Может, княгиня его зачем-то приехала одна?

– Вяча!

Голос удалялся. Дурман от браги и мёдов кружил и запутывал. Не хотелось отстать от зова, и Вячеслав, едва заметно прихрамывая, поковылял вдоль стены, жаждая увидеть ту, что убегала. Дух ли, призрак? Или настоящая женщина?

Весь терем спал. Наступившее в какой-то миг молчание сбило князя, и он заметался по хоромам, добрёл до сеней, ведущих на женскую половину, ринулся туда. Уж если где и искать Нейолу, то там! Не осмелилась бы она вот так прийти к чужому мужу.

– Нейола? Нейола! – стараясь не кричать, позвал Вячеслав. Ему спьяну казалось, что делает он это не так громко, как на самом деле.

Мерещились шорохи, как от подола платья, но куда они вели, откуда доносились? Вертясь и заглядывая за повороты, князь тянулся за этими отзвуками, сладкими и многообещающими. Хоть и утолил плоть с двумя кривическими холопками, а молодая кровь бурлила и, укреплённая градусами, желала ещё одну женщину, неизведанную, запретную, манящую. А может это вовсе и не желание было, а благоговение? Как перед иконой чудотворной, к которой так же народ тянется зачем-то, надеясь на что-то.

– Нейола! – повернулся на звук Вячеслав, но увидел сонную жену свою, княгиню Оду, поправляющую повойник. – Ты!

– Князь, что это ты не спишь?

– Тебе какое дело?

– Так ведь ты в женскую пришёл…

– Разве не все хоромы мне принадлежат? Куда хочу – туда и иду! – вихляя языком, выговорил Вячеслав и отвернулся от супруги, поглядев в тёмный конец коридора.

– Ты бы оделся, князь, - робко попросила Ода, со стыдом видя босого и гологрудого мужа. Сколько раз его уже видели вот такого и челядь, и гриди, и даже гости заезжие. Срам! Образумить его никак не получалось, княгиня и перестала пытаться – её он не слушал совсем, напротив, чем больше говорила она чего-то не делать, тем больше он, назло ей, показательно усердствовал в этом.

– А что, не любо тебе на меня смотреть раздетого? – приблизился он к ней. Ода сжалась. За два с половиной года, что прожили они здесь, в Смоленске, однажды он лишь, напившись, взял её всё-таки силой, упиравшуюся и плачущую. С тех пор стал он ей совсем отвратителен, но что она могла поделать, ведь венчанные же перед Богом!

– Перед людьми разве не стыдно? – прошептала она.

– А чего стыдиться? Чего они не видели? – прижав к стене Оду, Вячеслав прихватил её ночную сорочку и стал задирать.

– Не надо…

– Почему?

– Ты пьян, князь.

– И что же? Сама выпей, глядишь, добрее и веселее станешь!

– Князь, прошу! – упёрлась она ему в грудь руками, пытаясь оттолкнуть, боясь, что не справится. Кричать-то как? Не звать же на помощь! Кто от собственного мужа станет защищать? Он хозяин и господин. Да и сына, Бориса, разбудить не хочется, лучше стиснуть зубы и перетерпеть, и наглые, беспардонные руки, и кислый запах, и грубость, причиняющую и физическую, и душевную боль. Но Вячеслав, заметив, как остолбенела и зажмурилась супруга, сам потерял интерес. Если б рыпалась хоть немного!

– У, постылая! – толкнул он её за плечо в сторону, так что Ода пошатнулась и, едва устояв, отступила подальше. – Иди отсюда, не лезь ко мне!

– Князь…

– Не слышала?! – рыкнул он, подняв кулак, и княгиня сдалась, спрятавшись обратно в свою опочивальню.

Вячеслав постоял немного, сбитый с толку – куда шёл и зачем? Во рту сушило, хотелось водицей смочить горло. Челядь покликать, что ли?

– Вяча… - опять раздался шёпот из темноты. Ага! Вот, снова! Ухватившись за звук, Ярославич ускорился и пошагал за ним, улетающим, но как будто бы материализующимся иногда белёсой, сверкающей пеленой. Уж не лицо ли Нейолы это? Что за блажь? – Иди ко мне, Вяча… - тонко, лесной метелью и вьюгой по-над рекой напевала невидимая дева. – Иди…

Сбежав с крыльца, князь ступил на ледяной снег. Жаркий со сна и разгорячённый блудом и брагой, он почувствовал облегчение от свежести и прохлады. Двор был тих и тёмен. На снегу никаких следов – куда же девалась она? Куда ушла? Силуэт ли это был или иллюзия от вьющихся в воздухе снежинок?

– Нейола! Нейола! – громче позвал он, топая вперёд, но ноги уже стали ощущать колющий холод. Ладони потёрли плечи. – Куда ты делась? Я знаю, это ты! Зачем ты шутишь со мной?

Чем дальше от теремов, тем глубже были сугробы. Вячеслав споткнулся и упал в один из них. Не ударился – ведь мягко-то как! Мягко и холодно. Тереть плечи уже не помогало – мороз стал пробирать до костей. Аж жёгся. Пытаясь оторвать ноги от обжигающей земли, князь повалился и забарахтался. Встать бы! Ох как же больно, как колет! Точно тысячи игл в кожу впиваются. А сил подняться совсем нет, хочется свернуться калачиком – так хоть немного теплее. Сомкнуть глаза и не чувствовать этого ужасающего холода, погружающего в темноту, в которой заглох, пропал так манивший его голос…