Любимый князь

Глава 4. «До весны»

Завьюжило, словно не желая подпускать весну. А, может, зима перед оттепелью решила дать последнее сражение, зная, что всё равно проиграет на этот раз, но потом, несколько месяцев спустя, вернётся и опять победит. Оживающая и умирающая природа, хранящая свой извечный ритм, чередующая жару и холод, дожди и засуху, учила наблюдательного Святослава терпению, выдержке, пониманию того, что всё в мире не стоит на месте и, тем не менее, возвращается на свои места. Не так ли было и у людей? Одни горячи и вспыльчивы, другие хладнокровны и предусмотрительны; они ведут борьбу за что-либо, используя то оружие, то слова, но ни те, ни другие не являются лучшими или худшими, достойными окончательного всевластия, как и природа не смогла бы плодоносить, закончив навсегда дожди и морозы или солнце и тепло. Но какова длинна людского цикла? Их отец, Ярослав, правил больше тридцати лет. Вяча пробыл князем две с небольшим весны. Святославу хотелось поделиться мыслями с сыновьями, но даже Глеб казался ему ещё слишком малым для столь сложной философии. Не стоит закладывать сомнения прежде твёрдой уверенности в своих поступках. Но не любых поступках, а правых, к коим всегда должны стремиться сильные. Знал ли сам Святослав, что есть правые поступки? Ему хотелось верить, что да, ведь он всегда пытался оглядываться не только на свои нужды, но и на окружающих. И всё же, даже если он пытается делать добрые дела, устанавливать справедливость, это не гарантирует победы. Остальные-то, в большинстве, остаются при своих узких интересах.

– Князь Ростислав Владимирович! – объявил гридь, так что Святославу пришлось оторваться от окна и рассуждений, и подойти к столу, за которым восседал Изяслав, перебирая несколько иностранных грамот, переведённых Всеволодом.

Братанич вошёл с неотступно всюду следующим за ним Вышатой.

– Проходите, присаживайтесь, гости добрые, – улыбнулся каган, указывая на скамью у стола. Его любезность никак не выходила покровительственно, важно. Глубинная неуверенность в себе порождала некую прощупывающую лицемерность, с которой старший Ярославич как бы приглядывался к окружающим, считаются ли они с ним, чтут ли его?

– Мы не отнимем много твоего времени, каган, – сказал Вышата Остромирович и посмотрел на своего подопечного, как бы подстёгивая к действию.

Ростислав уловил этот знак и выступил вперёд.

– Я только хотел сказать, что согласен взять Волынь.

– Да? – Изяслав покосился на Святослава, но быстро вернул взгляд обратно. – Хорошо! Вот и ладно всё решилось. Когда поедешь?

– Стрый Игорь сказал, что до тепла Волынь не покинет, что ж и мне туда торопиться? Погощу ещё у вас, коли нет супротив того голосов.

Святослав улыбнулся:

– Нет, оставайся здесь, сколько понадобится.

Поклонившись, Ростислав вышел, заняв едва минуту у Ярославичей. Не оглядываясь, он бросил идущему за ним Вышате:

– И зачем нам здесь задерживаться? Смотреть на двуличных родичей, делающих вид, что считаются со мной, что их волнует моя судьба?

– А ты поменьше Полоцкого князя слушай! – дойдя до крыльца, Вышата остановил юношу за плечо и развернул на себя. – Торопиться из Киева тебе незачем, в нём самом, пользуясь случаем, обзаведись знакомствами, укрепись. Что ты думаешь Всеслав сам делает?

– Считаешь, что и он враг мне?

– Пока что друг – до поры до времени. Пока у вас есть общие враги, он будет с тобой заодно, но не думай, что нет у него своих, личных интересов.

– Знаю, что есть, – нахмурился Ростислав, – но как же тяжко понимать, что нет вокруг верных людей, что одно коварство всюду…

– Я предан тебе до гроба, Владимиров сын! – сжал его руку крепко Вышата. – Как был твоему отцу, с которым, плечом к плечу, сражались мы столько раз!

– Только ты у меня и остался, – вздохнул ростовский пока ещё князь, – ты, Порей и Иван Творимирович, – вспомнил он ещё одного соратника своего почившего отца. – Даже Ян оставил нас, благодаря козням Ярославичей…

– Ничего, ничего, Ростислав! У борющегося за правду, за своё, всегда найдутся и союзники, и верные слуги, и настоящие друзья. И обзавестись ими нужно в том числе тут, – уже медленней, они спустились по ступенькам на дорожку, заносимую снегом. – Скажи мне, как тебе та девица, что подносила кубок на пиру?

– Девица? – юноша не придал значения церемониалу тяготившего торжества, да и выпил потом изрядно, захмелел в ту ночь.

– Дочь боярская, – подсказал Вышата, – Красмира Мирославна. Хороша ведь, прелестница! Очи-то какие-то, как небо ясное, уста алые, ланиты румяные!

Молодой князь посмотрел на мужчину с лёгкой тоской:

– Я любил Янку, Вышата.

Тот попридержал энтузиазм, напускаемый на юношу, отвёл взгляд в сторону:

– Янку мою не вернёшь уже, Ростислав, а тебе жить дальше надо, обзаводиться супругою и детишками. Наследники всегда добавляют князю вес.

Снежинки то летели быстрее под напором ветра, то, когда он стихал, опять мягко кружились и не задевали лиц. Та зима, унесшая Янку Вышатовну, была студёной, казавшейся особенно лютой и промораживающей в чужих землях Ростова, где с широкого замёрзшего озера с непроглядным противоположным берегом несётся северо-восточный вихрь, кусающий, как злой дух. Девушка должна была породнить его со своей семьёй, сделать их единый целым – княжеским родом, но всё рассыпалось, однако Вышата не отдалился от Ростислава. Напротив, общее горе связало их крепче.

– Как, говоришь, её имя? – уточнил юноша.

– Красмира. Её отец, Мирослав Поляна, один из самых родовитых и богатых бояр Киева, выше него сейчас разве что Коснячка, да тот ведь за Изяслава держится, как жалкий пёс, а Мирослав перед Ярославичами не согнулся. Он себе цену знает. Это полезный человек, влиятельный.

Ростислав понимающе кивнул и, стряхнув с плеч снежную крупу, направился в терем, где они недавно пировали.

Внезапный приход юного князя застал хозяина дома врасплох, но всё-таки пышный стол накрыли быстро.