Любимый князь

Глава 8. "Другая"

Киликия обнаружила у себя седой волос и долго смотрела на длинную серебристую нить, свидетельствующую о её возрасте и пережитом – или нажитом – опыте. Как скоро таких волос станет много? Она знала травы, которыми можно окрасить пряди и скрыть седину, но как быть с остальным? Лицо тоже однажды начнёт стареть, и его не спрячешь.

Святослав, простившись с нею и Глебом у Киевского причала, сказал, что скоро прибудет, но прошёл почти месяц. Лика посылала гонца в Киев, и тот вернулся с известием, что князь отбыл на Волынь, улаживать конфликт боярина Поляны и Ростислава. «Какое ему до этого дело? – рассуждала женщина. – На ком бы ни надумал жениться их братанич, как они могут на это повлиять? Запретить? Тогда испортят и свои отношения с ним». Иногда ей казалось, что муж хватается за любую проблему, лишь бы не проводить время с ней, отлучиться.

Не только ревнивые подозрения и подточенная самоуверенность донимали Киликию. Прежде у неё были маленькие дети, от которых не отвернуться. Олег, младший, родился, когда старшему, Глебу, было всего семь, и они сами со Святославом тогда жили на Волыни, с парой челядинок, которые помогали печь растапливать да стряпать. Детей оставлять было не на кого. Сейчас старшим сыновья двенадцать и десять, а Олежке исполнилось пять. Только за ним постоянный пригляд и нужен, да вокруг чернавки, челядинки, боярыни, помощницы да няньки. У Лики освободилось время, и её неугомонная энергичность, её жизненные силы застаивались, не находя себе внутри семьи применения. Да, на ней были обязанности княгини, и она немало занималась хозяйственными вопросами, защитой обиженных мужьями женщин, приходивших с жалобами (как-то прознавших, что княгиня заступается и оказывает помощь), но посторонние люди нередко были грубы, глупы и умудрялись вызвать раздражение в жизнерадостной Киликии своими неумеренными нытьём, безволием, склочностью, злословием, завистливостью и непонятливостью. Будучи просто женой, она надёжно укрывалась от мира за спиной Святослава, храня радость их домашнего очага. Став княгиней, она и сама обременилась проблемами и головной болью, теряя оптимизм, задор и терпение.

Вот, сегодня с утра две боярыни чуть не подрались за привезённые из Царьграда ткани. У первой было три дочери, и она захотела купить всю материю – на женскую часть своей семьи, другая же имела лишь сыновей и хотела купить ткань для себя одной, но ей не хватило. С жалобой явился купец, перед которым устроили такой скандал, что разогнали остальных покупателей, так ещё и друг другу не дали приобрести желаемого! Киликия битые полчаса пыталась уговорить боярыню с тремя дочерями поделиться, ограничив себя, но та ни в какую. В итоге княгиня приняла Соломоново решение, пригрозив выкупить всю ткань себе, если они не поделят её поровну. Только это и сработало.

– Княгиня! – позвала вошедшая девица, заставив отложить гребень. – Князь приехал!

– Неужто? Наконец… – Лика встала. – Вели на кухне готовить трапезу.

Челядинка убежала.

Убирая волосы под расшитый платок, женщина посмотрела на оторвавшуюся от игрушек Вышеславу.

– Вот и отец вернулся.

– Долго его не было, – сказала дочь, озвучивая мысли матери.

– Да, долговато.

Едва она привела себя в порядок, как не пришлось идти его встречать – Святослав образовался на пороге.

– Ну, здравствуй, ласточка моя! – распахнул он объятья, подходя.

Киликия хотела улыбнуться ему, но не смогла. Накопившаяся обида, которую она пыталась проглотить, застряла в горле, и хотя она приняла его объятья, стоило ему после отойти к Вышеславе, чтобы взять на руки и поцеловать в щёку, как с языка сорвалось:

– Твоё «скоро» затянулось, любезный мой князь.

Святослав поставил дочь на пол. Ему и так саднило грудь заботами, на обратном пути он вновь съездил в Дикое поле, проверяя, как мастерят укрепления, но и то не вырывало из головы поступка Ростислава и его сближения с Белой. Прибыв домой, он хотел забыть обо всём, расслабиться, увидеть улыбку любимой и обрести в ней сладкое забвение, но вместо этого прохладный тон указал, что надобно объясниться, мыслями вернуться к делам и говорить о них.

– Пришлось съездить на Волынь, повидать Ростислава.

– Да, я уж выведала, что он обманул Поляну и обручился с Ланкой Беловной.

«Выведала» – отметил слово Святослав, подсознательно где-то угадав в нём что-то новое в жене. Прежде она не выведывала и была равнодушна к мужским делам, просто выслушивала, если супруг делился, никогда не сплетничала. Что же побудило её вдруг «выведывать»?

– Я хотел пристыдить братанича, чтоб научился выполнять обещанное.

– И как, вышло? – Лика не подразумевала, что Святослав обязательно должен был потерпеть неудачу. Её ехидная интонация была вызвана именно мнительной догадкой, что он отлучался из-за ерунды, лишь бы куда-то уехать. Святослав же услышал отголоски Изяславова обвинения, как будто бы и жена считала, что он «заварил эту кашу», а теперь пытается расхлебать.

Князь Черниговский посмурнел.

– Не вышло, – бросил коротко, небрежно. Неделю с лишним он томил Ростислава своим присутствием, пока тот не сдался и не поговорил с ним, объявив о выздоровлении. Но разговор ничего не дал. Они с Вышатой твёрдо стояли на своём, ещё и в ответ пристыдили: если Святослав так хочет восстанавливать всякую справедливость, почему бы ему не заняться освобождением своего стрыя Судислава из поруба? Тот уже старец, а Ярославичи всё держат князя в неволе! Святослав не стал признаваться, что не раз за последние годы поднимал этот вопрос, но всё утыкалось в сопротивление Изяслава.