Любимый князь

Глава 16. "Бесполезные мольбы"

Святослав надеялся, что после утоления запретного желания успокоится, ум его отвлечётся, тело расслабится, а к Оде перестанет тянуть так неудержимо. Но напрасно.

После испытанного, после того как держал в руках её, податливую и тёплую, как целовал в розовые губы, раздевал и осквернял вдовство на своём плаще, осквернял память брата, князь и вовсе не смог думать ни о чём другом наставшей ночью. Грезилось снова и снова, как накрывает девушку собой, как вырывает из неё сладострастные крики, шепчет ей о том, как она прелестна и красива, а она, задыхаясь, умоляет побыть с ней ещё немного, не прерывать быстро мгновение их близости. Она плакала от любви, и слёзы скатывались с румяных щёк на голую грудь. А его разъедали муки совести, борющиеся с животной страстью.

Вернулись они, как и уходили, по отдельности, и никто ничего не заметил, никто ни о чём не догадался. Простота, с которой всё удалось, показалась манящей, и Святослав, ненавидя себя и веля себе остановиться, не сметь повторять преступления, погрузился в думы, как бы снова договориться с Одой о встрече? Но дневные дела отвлекали, вынуждая заниматься совсем другим. Давыд поранил ногу, лазая по деревьям, и, хотя нога вскоре зажила, дня три родителям пришлось поволноваться – воспоминания о судьбе Вячеслава вызывали не лучшие ассоциации.

Затем, после Купалы, празднуемого селянами, пришло послание от Болеслава, что он готов договариваться о будущем браке более конкретно. В частности, его интересовало вено[1] за невесту. Не достанется ли Вышеславе что-либо из Червенских городов и поселений? Аппетиты юного ляха были очевидны, он хотел вернуть себе когда-нибудь часть спорных земель, что не давали покоя уже почти век двум государствам, каждое из которых считало их своими. Сейчас они принадлежали Руси, и князь не собирался отдавать добытое кровью предшественников.

– Я напишу ему, что не могу никоим образом распоряжаться этими местами, – Святослав делился тонкостями помолвки с женой. Только с Киликией он мог, как и раньше, обсуждать самое важное и, особенно, касающееся детей. – Они сейчас даны Ростиславу, и отрывать куски удела братанича не дело.

– А если Болеслав попросит другое вено?

Подумав, князь сказал:

– Предпочту заплатить серебром да драгоценностями. Чтобы не было и в мыслях у него покуситься на нашу землю.

– В мыслях у него это уже есть, – хмыкнула Лика, – а прав пока что никаких нет.

– Вот и нечего зарится на чужое!

Княгиня поймала его взгляд, который он в последние дни невольно отводил, но, когда ловил себя на этом, старался удержать на месте.

– Люди постоянно так делают. Зарятся на чужое.

Лика сказала это так странно, и в то же время так однозначно, что Святослав ощутил холодок на коже, будто насквозь его жена видела, всё про всё знала, ведала, но по какой-то причине молчала.

– Не все, – заметил он, надеясь, что сейчас Киликия уточнит, к чему вела, объяснит, не имела ли в виду ещё что-то? Но она вернулась к тому, что они обсуждали:

– Если вы с Болеславом сговоритесь, свадьба ведь нескоро будет?

– Конечно же нет! Выша мала, должно пройти лет шесть хотя бы.

– Да, лет шесть, – согласилась княгиня, посчитав, что тогда дочери исполнится четырнадцать вёсен.

– Главное, чтобы Болеслав за это время не передумал, а то вдруг они там заодно с Ростиславом придерживаются мнения, что помолвки можно легко разрывать!

– Если помолвка так и останется тайной, то ему не составит труда отказаться от неё.

Святослав нахмурился:

– Братанич прилюдно объявлял о намерении жениться на дщери Мирослава Поляны, она ему сыр краяла[2] и выносила, и ничего, без зазрения совести отрёкся от обещания!

– Ну, делай, как знаешь.

Лика шагнула к выходу, но муж поймал её за запястье.

– Ласточка… – Ему хотелось одно мгновение притянуть её к себе и спросить, не вернётся ли она на супружеское ложе ночью? Но сразу же вернулась и собственная обида. Сколько ещё жена могла показывать свой характер? Чего она ждёт? Что он вечно будет упрашивать и уговаривать? Бегать за нею? Не должна ли она сама соскучиться по нему и прийти? – Всё хорошо?

Киликия улыбнулась, но в этой улыбке Святославу померещилась едкость, какой прежде он не видел.

– Да, всё хорошо.

Разомкнув пальцы, князь отпустил жену. Никаких слов не пришло на ум. Ему нечего было ей сказать или он боялся говорить что-либо, чтобы ничем себя не выдать? Находиться рядом с Ликой стало тяжело не только из-за разногласий, но и из-за чувства вины.

Ночью он лежал без сна, чего давно с ним не бывало. Занимавшийся переписками и разговорами весь день, Святослав не устал физически, и скопившаяся, не растраченная энергия вертела его с боку на бок. Во двор не выйдешь, мечом не помашешь, на коня не вскочишь, скажут, что на князя блажь какая-то нашла или черти погнали. В тереме было душно, и он, поднявшись, выпил воду из ковша.

Прежде Святослав пропускал редкую ночь возле жены, чтобы не сойтись с нею. Он был ещё молодым мужчиной, и кровь не остыла, а плоть звала. Если отлучки и поездки затягивались, обратно, домой, он всегда очень торопился к Киликии, поскольку не позволял себе спать с другими женщинами где бы то ни было. Но теперь, впервые нарушивший брачные клятвы, ощутивший свободу и возможность разнообразия, Святослав ещё больше разохотился. Четырнадцать лет до этого он знал лишь одну Лику! Когда они поженились, ему было восемнадцать, и до законной супруги юный княжич успел совокупиться с двумя девицами, одной рабыней и одной челядинкой, чьих лиц уже не помнил.