Любить вообще-значит быть уязвимым.

18

Шаги Энни по мраморному полу были беззвучными, будто она все еще боялась разбудить ту реальность, от которой сбежала. Из ботанического сада ее вывел все тот же невозмутимый голос ДЖАРВИСА, сообщивший, что «капитан Роджерс и другие мисс Энни будут рады видеть в гостиной, если она не против».

«Если она не против». От этой формальной вежливости стало еще горше.

Она вошла в просторную гостиную. Картина была сюрреалистичной: Наташа с Тони с азартом сбрасывали карты на кофейный столик, Тор что-то громко объяснял Барнсу, размахивая кружкой, из которой пахло чем-то крепким, а Стив... Стив сидел в стороне, сгорбившись, уставившись в свои сцепленные руки. Он выглядел разбитым. Таким она видела его лишь однажды — после кошмаров о том времени, что он провел в льдах.

Он поднял на нее взгляд, когда она появилась в дверях. В его глазах мелькнула молния — надежда, боль, страх. Он тут же вскочил, выпрямившись во весь свой рост, приняв свой обычный вид несокрушимого капитана. Но она уже увидела ту трещину. Ту уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех.

— Энни, — его голос сорвался на хрипоту, и он сдержанно кашлянул. — Мы... играем. Если хочешь... присоединиться.

Тони фыркнул, скидывая карту.
— «Играем» — это громко сказано. Я обыгрываю Романофф в ее же игре, а Тор пытается научить Солдата азам покера, что, на мой взгляд, плохая затея. У того лицо как у покерного стола — всегда одинаковое и ни о чем не говорящее.

— Я предлагаю игру в правду или действие, — неожиданно четко сказала Наташа, ее зеленые глаза изучающе скользнули по Энни, затем по Стиву. — Чтобы разрядить обстановку. Скорость и честность. Правила просты: правда должна быть правдой, действие должно быть выполнено.

Энни почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была ловушка. Изящная, тонкая, но ловушка. Она собиралась отказаться, повернуться и уйти, но ее взгляд снова наткнулся на Стива. Он смотрел на нее не как капитан, требовавший своего, а как человек, который отдавал свою судьбу в ее руки. Ее решение.

Ее сердце бешено заколотилось. Страх кричал «беги». Но что-то еще, глубоко внутри, шептало: «Один шанс. Всего один».

— Хорошо, — ее собственный голос прозвучал чужим, но твердым. — Я согласна.

Она подошла и села в свободное кресло, выбрав место напротив Стива. Игра началась.

Первые несколько кругов были невинными. Тони пришлось изображать цыпленка, Тор — признаться, что он втайне боится темноты после одного неприятного инцидента с Темными Эльфами. Наташа с легкостью отбивала любые попытки заставить ее раскрыться.

Затем очередь дошла до Стива.
— Правда или действие? — спросила Наташа, и в ее голосе прозвучала опасная мягкость.

Стив не сводил глаз с Энни.
— Правда.

Наташа улыбнулась, уголки ее губ задрожали.
— Почему сейчас? Почему, после всего, что было сказано, ты решил бороться за нее именно сейчас, такими... радикальными методами?

Воздух наэлектризовался. Тони замер с поднятой кружкой, Тор перестал жевать, Барнс внимательно смотрел на старого друга.

Стив глубоко вздохнул. Он не смотрел ни на кого, кроме Энни.
— Потому что я увидел, что она действительно уходит. Окончательно. А я... я не могу без нее. Все эти миссии, сражения, весь этот смысл... он исчезает, когда ее нет рядом. Она — мой якорь. Без нее я просто корабль, который несется к следующему шторму, потому что ему больше некуда плыть. Моя радикальность... это отчаяние тонущего.

В гостиной повисла гробовая тишина. Он сказал это. Вслух. Перед всеми.

Энни почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она видела его отчаяние там, в другой реальности, но слышать это признание здесь, в безопасности и комфорте, было в тысячу раз больнее и... искреннее.

Ход перешел к ней. Все взгляды устремились на нее.
— Энни, — тихо сказал Стив. — Правда или действие?

Она знала, что он хочет спросить. Готова ли она дать им шанс? Верит ли она ему? Она боялась отвечать на правду. Боялась услышать свой собственный неуверенный голос.

— Действие, — выдохнула она.

В его глазах мелькнула тень разочарования, но он кивнул.
— Хорошо. Тогда... — он запнулся, ища нужные слова, любое действие, которое не спугнет ее, не оттолкнет. — Подойди ко мне.

Сердце Энни упало. Это было слишком просто. И слишком сложно.

Она медленно поднялась. Каждый шаг по мягкому ковру отдавался гулким стуком в висках. Она остановилась перед ним. Он не вставал, смотря на нее снизу вверх, и в этом была какая-то смиренная покорность, несвойственная ему.

— И что теперь? — прошептала она.

— Теперь... — его голос дрогнул. Он медленно, давая ей время отпрянуть, поднял руку и коснулся кончиками пальцев ее ладони. — Теперь просто постой со мной. Минуту. Всего одну минуту.

Его прикосновение было теплым, шероховатым от бесчисленных сражений и невероятно бережным. В нем не было требований, не было силы, которая была там, в другом мире. Была лишь просьба. Тихая, отчаянная просьба.

Она не отдернула руку. Она просто стояла, чувствуя биение его пульса у себя на ладони, слыша затаенное дыхание других, ощущая на себе вес его взгляда.

Одна минута. Всего шестьдесят секунд. Каждая из них тянулась как вечность, наполненная памятью о всей их боли, обо всем их счастье, о всех «не готов» и всех «я требую».

И в тишине, под притворно-равнодушными взглядами своих зрителей, Энни поняла, что ее война тоже только начиналась. Война между страхом и надеждой. И первый шаг к перемирию она только что сделала.

Тиканье напольных часов, казалось, оглушительно гремело в тишине. Шестьдесят секунд истекли. Пальцы Стива все так же лежали на ее ладони — легкое, вопрошающее прикосновение.

Она медленно, будто во сне, отвела руку. Кожа там, где он касался, горела.

— Ну что, временное перемирие заключено? — нарушил момент Тони, щелкая крышкой зажигалки. — Или нам стоит ждать продолжения боевых действий? Тор, твой ход. Задавай вопрос кому-нибудь, а то я умру от умиления тут.