Любить вообще-значит быть уязвимым.

21

Но все это было лишь сон ,который Энни видела,уснув на диване после долгих сборов.

Стив вернулся с тяжелым чувством в груди, ожидая увидеть последствия бури — разбросанные вещи, хлопнувшие двери, ее обиженную спину. Он замер на пороге, и его дыхание перехватило.

В квартире царил идеальный порядок. Безупречные стопки коробок, аккуратные надписи маркером, вытертый до блеска пол. Даже осколки разбитой чашки были тщательно собраны и сложены в отдельную, специально подписанную коробку. Это был не просто порядок. Это был образец военной точности, выполненный даже лучше, чем смог бы он сам.

И тогда он увидел ее.

Энни спала на диване в гостиной, укрытая своим старым пледом. Ее лицо было бледным и уставшим, с следами высохших слез на щеках, но во сне оно выглядело безмятежным. Один из ее научных журналов лежал раскрытым на полу, как будто чтение усыпило ее.

В груди Стива что-то екнуло — не боль, а что-то острое и щемящее. Он стоял и смотрел на нее, на этот безупречный, выстраданный порядок, который она навела в его стиле. И его первым чувством была… глупая, эгоистичная радость. Она поняла. Она сделала как надо. Как я и хотел.

Он снял ботинки, чтобы не шуметь, и на цыпочках подошел к дивану. Он поправил плед, который сполз с ее плеча. Его пальцы коснулись ее волос, и она что-то прошептала во сне, но не проснулась.

И тут его взгляд упал на ее руки. На ссадины и красные полосы на пальцах — следы упаковочной ленты и картонных краев. На темные круги под глазами, которые не скрывал даже сон.

Радость исчезла, сменившись внезапным, горьким стыдом.

Он оглядел безупречную комнату свежим взглядом. Это была не победа. Это было поражение. Ее поражение. Она не приняла его методы. Она сломалась под их напором. Она потратила все свои силы, чтобы угодить ему, чтобы прекратить конфликт, чтобы он наконец оставил ее в покое.

Лучи утреннего солнца заливали чистую, почти стерильную кухню. Стив вышел из спальни, ощущая тяжесть вчерашней ссоры, как свинцовый плащ. Он ожидал увидеть напряжение, холодность, maybe даже следы слез.

Вместо этого его встретил запах свежесваренного кофе и яичницы. Энни стояла у плиты, ее спина была прямая, а движения — четкие и собранные. На ее лице играла слабая, натянутая, но все же улыбка.

— Доброе утро, — сказала она, и ее голос звучал почти естественно, лишь легкая хрипотца выдавала пережитый stress. — Садись, завтрак готов.

Он молча сел за стол, чувствуя себя неловко. Они оба делали вид, что ничего не произошло, но неловкая тишина между ними была гуще и тяжелее, чем когда-либо.

— Спасибо, — пробормотал он, принимая тарелку. Яичница была идеальной, как и все, что она, казалось, решила делать теперь.

— Вещи собраны, — сообщила Энни, отворачиваясь, чтобы налить себе кофе. Она не смотрела на него. — Все упаковано по твоей системе. Каталог лежит на тумбе в прихожей. Через час за ними приедет грузчики от Старка, чтобы погрузить в самолет.

Она сделала глоток кофе, и ее рука дрогнула.
— Мы можем вылетать в Лондон, как только они закончат.

Стив кивнул, глядя в свою тарелку. В его душе боролись стыд и тайное ликование. Она сдалась. Приняла его правила. И теперь... теперь его ждал главный козырь, который должен был все исправить.

Он был уверен, что она думает о возвращении в Башню Мстителей — в ту же самую комнату, в те же стерильные, чужие стены. Она даже представить не могла, какой сюрприз он для нее подготовил с помощью Тони. Их собственный дом. Тот самый, о котором она мечтала. С камином, с большими окнами, с тем самым «творческим беспорядком», который она так яростно защищала. Он уже видел ее глаза, полные слез счастья и изумления. Этот подарок сотрет всю вчерашнюю боль. Он все исправит.

— Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал почти тепло. — Отлично. Я... я свяжусь с Тони, чтобы все было организовано.

Он посмотрел на нее, ожидая увидеть хоть каплю любопытства или надежды в ее глазах. Но она лишь молча доедала свой завтрак, ее взгляд был устремлен в окно, в какой-то далекий, недоступный ему горизонт.

Салон частного самолета Тони был воплощением роскоши и технологий — мягчайшие кожаные кресла, превращающиеся в полноценные спальные места, приглушенное освещение и почти неслышный гул двигателей. Но для Стива он felt like a gilded cage.

Энни, едва переступив порог, молча опустилась в одно из кресел у окна, отстегнула ремень и повернулась к иллюминатору, всем видом показывая, что разговор окончен. Она не смотрела на него, не интересовалась интерьером, не восхищалась — она просто закрылась.

Стив пытался заговорить пару раз, но получал в ответ лишь односложные, вежливые ответы, не побуждающие к продолжению беседы. Вскоре он сдался, погрузившись в тягостное молчание.

Через некоторое время самолет попал в зону легкой турбулентности. Энни, уже дремавшая, непроизвольно вздрогнула от толчка. Ее глаза на мгновение метнулись к Стиву — старый, неистребимый инстинкт искать у него защиты — но тут же погасли, и она еще глубже ушла в себя.

И тогда Стив, движимым внезапным порывом, поднялся и сел рядом с ней на широком подлокотнике кресла. Он не смотрел на нее, уставившись в противоположную стену, но его поза была открытой.

Сначала она напряглась, ее спина стала прямой и жесткой. Но усталость брала свое — физическая после бессонной ночи и моральная после всего пережитого. Ее веки снова начали слипаться.

Еще один, более сильный толчок встряхнул самолет. И на этот раз ее голова, ища опоры, бессознательно склонилась и уткнулась в его бедро.

Стив замер. Он не дышал, боясь спугнуть этот хрупкий, непреднамеренный момент близости. Он чувствовал тепло ее щеки сквозь ткань его брюк, ее ровное, глубокое дыхание. Она спала. По-настоящему. Ее лицо, наконец, расслабилось, черты смягчились, исчезла та напряженная складка между бровями.

Осторожно, словно имея дело с самой хрупкой в мире вещью, он положил ладонь ей на голову, не гладя, просто прикрыв ее, ощущая под пальцами шелковистость ее волос.