Любить вообще-значит быть уязвимым.

22

Энни замерла на пороге, ее взгляд скользил по безупречным линиям интерьера, по панорамным окнам, за которыми медленно текла Темза. В ее груди бушевала война между изнеможением и искрой чего-то теплого, что пыталось пробиться сквозь ледяную корку обиды.

Она видела усилие. Дорогое, грандиозное, возможно, даже отчаянное усилие. Он пытался. По-своему, неуклюже, но пытался.

— Это… очень красиво, Стив, — ее голос прозвучал тихо и устало, без прежней ярости, но и без настоящей радости. Она сделала несколько шагов внутрь, ее пальцы бессознательно провели по спинке дизайнерского дивана. — Спасибо. Это… очень щедро с твоей стороны.

Она пыталась. Из последних сил пыталась увидеть в этом жест любви, а не контроля. Но ее собственная усталость была слишком велика. Тело ныло от бессонной ночи, пальцы саднило от порезов упаковочной лентой, а в душе все еще зияла рана от его вчерашнего молчания, от его потребности все систематизировать и подчинить.

Она обернулась к нему, и на ее лице была попытка улыбнуться, которая получилась скорее печальной.
— Ты… ты даже вид на реку выбрал. Я всегда любила воду.

Но ее глаза, темные от усталости, говорили о другом. Они говорили: *«Я сломалась, чтобы угодить тебе вчера. А сегодня ты подарил мне эту идеальную клетку. Где же я в этом всем? Где место для моих неидеальных, живых, дышащих вещей?»*

Она не произнесла этих слов вслух. Она просто стояла посреди этого великолепия, маленькая и очень уставшая, и ее молчаливая благодарность была хуже любого крика. Потому что в ней не было жизни. Не было ее.

Стив видел эту борьбу на ее лице. Видел, как она силится обрадоваться и не может, потому что ее душа еще была там, в бостонской квартире, среди осколков их ссоры и ее собственного достоинства. Его триумф померк, сменившись горьким пониманием. Он купил ей дом, но не мог купить ей покой. Не мог стереть ту боль, которую причинил.

— Энни… — он начал, но слова снова застряли. Что он мог сказать? «Прости»? Это казалось таким ничтожным перед масштабом ее тихого страдания.

— Я… я очень устала, — перебила она его, словно угадав его мысли. Ее голос дрогнул. — Можно… можно я просто немного прилягу? Пока грузчики не привезли вещи?

Она просила не о сне. Она просила о передышке. О времени, чтобы собрать осколки себя самой, прежде чем пытаться наполнить жизнью этот безупречный, чужой пока дом.

Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Она медленно побрела в сторону, указанную им, в предположительную спальню, оставив его одного в идеальной гостиной, которая внезапно показалась ему самым одиноким местом на земле. Его сюрприз не исправил ничего. Он лишь подчеркнул пропасть между ними. И он не знал, есть ли мост, способный ее перекрыть.с

Дверь в спальню тихо закрылась, отгородив Энни от безупречного великолепия гостиной. Она прислонилась к прохладной деревянной поверхности, закрыв глаза. В ушах еще стоял гул самолета, а в теле — свинцовая усталость.

*«Соберись, — сурово приказала она себе. — Что ты вообще хочешь? Вы уехали. Вместе. У вас есть общий дом, о котором ты говорила. Он старался. Он хотел как лучше. ИщИ плюсы. Всегда ищи плюсы.»*

Она глубоко вдохнула, заставляя дрожь в руках утихнуть, а ком в горле рассосаться. Она выбрала жизнь с солдатом, с героем. Его методы были его методами. Надо было принимать их. Или уходить. А уходить… уходить она уже не хотела.

С новым, хрупким решением она оттолкнулась от двери и вышла обратно в гостиную. Стив стоял у окна, его спина была напряжена, а плечи — ссутулены. Он услышал ее шаги и обернулся. В его глазах читалась готовность к новому взрыву, к упрекам.

Но Энни подошла к нему и, поднявшись на цыпочки, мягко поцеловала его в уголок напряженного рта.
— Прости, — прошептала она. — Я устала и… завелась. Спасибо. Дом… он прекрасный. Правда.

Она взяла его за руку и потянула за собой в сторону спальни.
— Пойдем. Вместе. Примем душ, смоем дорогу. Потом отдохнем, а вечером… — она сделала усилие, и на ее губах появилась почти что настоящая улыбка, — вечером отпразднуем наш переезд. Как ты и хотел.

Она вела его, говоря тихие, успокаивающие слова, убеждая не только его, но и саму себя. Они были вместе. У них был шанс. Надо было просто отпустить обиды и ухватиться за это.

Она завела его в огромную ванную комнату с дождевым душем, сама включила воду,调节温度. Пар начал наполнять пространство, скрадывая острые углы и идеальные линии. Она старалась, она делала все правильно, как должно быть в первый день в новом доме. Она играла роль счастливой женщины, которая получила все, о чем мечтала.

Пар затянул стеклянную стенку душа, окутывая их теплым, влажным коконом. Тонкие струйки воды стекали по плечам Энни, и Стив осторожно, почти с благоговением, провел по ним ладонями, смывая пену шампуня. Его прикосновения были нежными, как шепот, каждый палец будто извинялся за грубость мира за пределами этой стеклянной кабины.

— Дай мне, — тихо попросил он, и его голос, приглушенный шумом воды, звучал непривычно мягко. Он взял из ее рук гель для душа с ароматом жасмина, ее любимый, и нанес немного себе на ладони.

Он начал с плеч, медленными, круговыми движениями, разминая каждую зажатую мышцу. Затем спина, поясница, его пальцы скользили по ее коже, смывая не только дорожную пыль, но и невидимый налет вчерашней боли. Энни зажмурилась, позволив голове упасть вперед, и тихий, почти неслышный вздох облегчения вырвался из ее груди. Это была не страсть, а нечто большее — просьба о прощении, высказанная на языке прикосновений.

Он осторожно развернул ее к себе. Вода стекала с ее ресниц мелкими бриллиантовыми каплями. Он прикоснулся к ее щеке, проводя большим пальцем по скуле, смывая воображаемые следы слез.

— Ты так красива, — прошептал он, и в его словах не было привычной уверенности, лишь тихое, потрясенное восхищение, будто он видел ее впервые.

Ее губы сами потянулись к его ладони, оставляя легкий, почти невесомый поцелуй на его влажной коже. Это был крошечный, но очень важный шаг. Ответ на его безмолвную мольбу.