Любить вообще-значит быть уязвимым.

23

Запах горелой яичницы смешался с ароматом свежего кофе. Энни с комичным ужасом отпрыгнула от плиты, хватая сковороду.

— О нет! Я все испортила!

Стив лишь рассмеялся — настоящим, громким смехом, который эхом разнесся по стерильной кухне и наконец-то оживил ее. Он взял у нее из рук дымящуюся сковороду и сунул под струю воды.

— Ничего страшного, — сказал он, все еще улыбаясь. — Это твоя первая официальная порча имущества Старка. Должен же быть какой-то ритуал посвящения в новоселы.

Они завтракали прямо у кухонного острова, на высоких стульях, их колени касались друг друга под столешницей. Яичница местами подгорела, тосты были холодными, но кофе оказался идеальным. Они ели молча, но это молчание было уже другим —комфортным, наполненным не неловкостью, а простым, мирным присутствием друг друга.

После завтрака Стив, к ее удивлению, первым подошел к коробкам. Он не стал вскрывать их с военной точностью. Сразу же, он нашел ту, на которой ее почерком было выведено «КУХНЯ. Мелочи», вскрыл ее канцелярским ножом и вынул первую попавшуюся вещь — смешную кружку в виде головы Эйнштейна, которую она купила на какой-то научной конференции.

— Куда это? — серьезно спросил он, держа кружку в руке.

Энни, улыбаясь, указала на открытую полку над кофемашиной.
— Туда. Чтобы великий ум вдохновлял нас на кулинарные подвиги.

Он водрузил кружку на указанное место. Она смотрела комично и нелепо среди строгого хай-тека кухни. Идеальный порядок был нарушен. И это было прекрасно.

Они принялись распаковывать вещи вместе. Он не командовал, а спрашивал: «Энни, куда это?», «Как ты думаешь, это здесь будет хорошо смотреться?». Он учился. Учился ее хаосу, ее системе, которая заключалась в отсутствии системы, в красоте несовершенства.

Стив наблюдал, как Энни расставляет книги на полке, не по алфавиту и не по году издания, а как ей вздумается — толстый том по квантовой физике рядом с сборником стихов, потрепанный детектив подпирает изящный альбом по искусству. Раньше бы это вызвало в нем тихий, внутренний протест. Теперь же он видел в этом… ее. Ее уникальный, причудливый внутренний мир, который он так отчаянно пытался втиснуть в свои узкие рамки.

Его взгляд упал на его собственную, аккуратно сложенную стопку вещей — несколько книг, пара фотоальбомов. Все, что он считал таким дорогим, умещалось в одну коробку. А ее мир был таким большим, таким богатым, таким… беспорядочным и прекрасным.

«Я чуть не разрушил это, — пронеслось в его голове. — Я пытался все это систематизировать, разложить по полочкам, подписать маркером. Я пытался сделать ее такой же, как я. Удобной. Понятной. Предсказуемой.»

Он смотрел на ее руки, которые так бережно проводили по корешкам книг, и его снова сдавило чувство вины. Он заставил эти руки, созданные для великих открытий и нежных прикосновений, работать с упаковочной лентой и картоном, довел их до ссадин и усталости, пытаясь доказать свою правоту.

«А она… она просто хотела, чтобы я увидел ее. Не ее эффективность. Не ее способность подстроиться под меня. А ее. Со всем ее творческим хаосом. Со всеми ее «неидеальными» вещами.»

Он подошел к своей скромной стопке и взял первый попавшийся предмет — старую фотографию в простой рамке. На ней они с Баки, молодые, глупые, улыбающиеся в объектив, еще до войны, до льда, до всего. Он долго смотрел на нее, а потом подошел к ее полке и осторожно поставил снимок между ее книгой по биологии и романом Остин.

Энни обернулась на шорох. Ее взгляд перешел с фотографии на его лицо. Она ничего не сказала, но в ее глазах что-то дрогнуло — понимание, принятие, тихая благодарность.

В этот момент Стив понял, что его величайшей миссией отныне будет не защита мира, а защита ее права на этот самый творческий беспорядок. Защита ее права быть собой. Рядом с ним.

Он больше не видел в ее вещах угрозы своему порядку. Он видел в них ее историю. Ее душу. И его задача заключалась не в том, чтобы каталогизировать ее, а в том, чтобы оберегать этот хрупкий, удивительный мир, который она ему так неохотно, по крупицам, начала доверять снова.

Стив наблюдал, как Энни на цыпочках пытается дотянуться до верхней полки шкафа, чтобы достать свитер, и его сердце сжалось от какой-то новой, непривычной нежности. Он видел не просто женщину, он видел… партнера. Того, с кем можно делить не только пространство, но и тишину.

— Оденься потеплее, — сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем он планировал. — Я хочу показать тебе одно место. Тихий парк у самой воды. Туда редко кто забредает.

Он произнес это почти шепотом, как признание. Для него, человека, чья жизнь была на виду, это было равноценно признанию в любви. Поделиться своим уединенным местом — значило впустить ее в самое сокровенное.

Энни повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул огонек любопытства и… понимания. Она кивнула, не задавая лишних вопросов, и это молчаливое принятие его правил игры было дороже любых слов.

Они уже выходили из дома, их пальцы едва касались друг друга, как вдруг его телефон издал резкий, специфический вибрирующий сигнал — тот, что означал срочный вызов от Мстителей.

Стив замер, его лицо мгновенно стало каменным, профессиональным. Он достал телефон, прочитал сообщение, и тень пробежала по его лицу.

— Энни… — он начал, но она уже все поняла по его позе, по тому, как исчезла вся мягкость из его плеч.

— Надо ехать? — спросила она просто, и в ее голосе не было ни упрека, ни разочарования. Лишь усталое принятие неизбежного.

Он кивнул, сжав кулаки. Он ненавидел этот момент. Ненавидел себя в этот момент.
— Да. В офис Тони. Срочно.

Он уже повернулся к машине, его мозг переключился в режим миссии, но он заставил себя остановиться и обернуться к ней.

— Поедешь со мной? — выдохнул он. Это было нелогично. Опасно. Против всех его правил. Но мысль оставить ее одну в их новом, еще таком хрупком общем пространстве, показалась ему невыносимой.

Энни смотрела на него несколько секунд, а затем молча кивнула. Она не полезла на переднее сиденье, а села сзади, давая ему пространство для переключения, понимая, что ему нужно мысленно готовиться.