Любить вообще-значит быть уязвимым.

26

Верховный Чародей наблюдал за своей невольной гостьей. Энни сидела на подоконнике в одной из бесчисленных комнат Санктума, обняв колени, и смотрела на дождь, который барабанил по стеклу, хоть и был иллюзией, созданной для уюта. Прошло уже два дня.

Стрэндж не планировал этого. Увидев её на пороге Санктума — промокшую, потерянную, с глазами полными такой знакомой, человеческой боли, — он действовал на инстинкте. Он вёл бесконечные войны за реальность, но эта маленькая, земная трагедия тронула что-то в его окаменевшем сердце. Она смутно, неуловимо напоминала ему Кристин. Не чертами лица, а своей уязвимостью, той самой хрупкой человечностью, которую он почти забыл в пылу мистических битв. И от этого воспоминания в груди щемило тихой, старой болью.

Поэтому он укрыл её. Сделал Санктум её крепостью. Он не стал допрашивать, а просто предложил чай — странный, травяной, с лёгким успокаивающим эффектом. Она молча приняла чашку дрожащими руками.

Первые сутки она просто молчала. Спала, как убитая, в комнате, которую он для нее подготовил. Просыпалась, бродила по бесконечным коридорам, словно тень. Стрэндж не лез с расспросами. Он просто был рядом. Иногда он находил её в библиотеке, просто сидящей и смотрящей в пространство. Он садился напротив и занимался своими манускриптами, давая ей понять, что она не одна, но и не обязана говорить.

Он поддерживал её тихо, ненавязчиво.
— Голодна? — он появлялся в дверях с тарелкой сэндвичей, когда замечал, что она не ела.
— Здесь можно кричать, если хочешь, — как-то раз сказал он, проходя мимо. — Стены толстые. И я… хорошо понимаю потребность иногда просто прокричаться.

Он видел, как она постепенно оттаивала. Как напряжение в её плечах спадало. Как она начала замечать странности Санктума — книгу, перелистывающую саму себя, или Плащ, игриво подёргивающий уголком. И вместо страха в её глазах появлялось слабое любопытство.

Однажды утром он нашёл её на кухне. Она пыталась разобраться с его замысловатым чайником, который кипятил воду с помощью маленькой огненной саламандры.
— Нужно просто вежливо попросить, — мягко сказал Стрэндж, появляясь в дверях. — Он любит комплименты.

Энни вздрогнула, но не испугалась.
— Он… живой?
— В некотором смысле. Как и многое здесь.

Он показал ей, как обращаться с посудой, которая мыла сама себя, и где найти нормальные, неволшебные хлопья для завтрака. Они завтракали молча, но это молчание уже не было тягостным.

— Спасибо, — тихо сказала она, отодвигая тарелку. — За… всё. Я не знаю, что бы делала, если бы не вы.
— Вам не нужно это знать, — ответил он. — Иногда достаточно просто позволить кому-то помочь.

Он видел, как ей тяжело, и это знакомое чувство беспомощности перед чужой болью снова сжало его сердце. Он не мог исправить её прошлое. Но он мог дать ей настоящее — безопасное пространство, чтобы перевести дух.

Он даже как-то раз, рискуя нарушить собственные правила, мягко спросил:
— Хочешь поговорить об этом? Иногда проговаривание вслух… помогает разложить демонов по полочкам. Я хороший слушатель.

Она покачала головой, но не потому что не доверяла, а потому что ещё не была готова.
— Пока нет.

И он отступил, уважая её границы. Он просто был рядом. Он защищал её не только от внешнего мира, но и от её внутренних демонов, давая ей самое ценное — время. Время, чтобы выплакать всё, что накопилось. Время, чтобы просто молчать. Время, чтобы начать замечать, что мир не рухнул окончательно, раз в нём ещё есть места, где пахнет старыми книгами и странным чаем, и где Верховный Чародей может с серьёзным видом объяснять, почему портрет на стене ворчит, если на него слишком пристально смотреть.

И наблюдая, как к ней понемногу возвращается жизнь, Стрэндж ловил себя на мысли, что эта тихая поддержка помогает не только ей. Она напоминала и ему о простых вещах. О том, что самая великая магия порой заключается не в спасении вселенных, а в том, чтобы просто подать чашку чая тому, кому больно. И что даже у Верховного Чародея сердце, хоть и защищённое заклинаниями, всё ещё может сжиматься от сочувствия к чужой боли и согреваться тихой благодарностью.

Через два дня тишины и странного, целительного покоя в Санктуме, Энни проснулась с чётким, почти металлическим решением. Ей нужно было двигаться. Вперёд. Любой ценой. И она знала единственное место, где могла найти спасение — в упорядоченном хаосе лаборатории Старка.

Она поблагодарила Стрэнджа — коротко, искренне, избегая сентиментальностей. Он кивнул с тем же спокойным пониманием, как будто провожал её не из магической крепости, а просто в соседний район. Он не стал её отговаривать, лишь сказал: «Двери Санктума всегда открыты для вас, мисс Энни».

Дорога до Башни Мстителей казалась ей самым длинным путешествием в жизни. Каждый шаг отдавался эхом в ещё незажившей душе. Она ждала, что её остановят, что на неё будут смотреть с жалостью или любопытством. Но мир был безразличен к её личной драме. Консьерж кивнул, лифт беззвучно понёс её вверх, и вот она стояла перед знакомой стеклянной дверью в исследовательский отдел.

Сделать глубокий вдох. Толкнуть дверь.

Первой, кого она увидела, была Пеппер Поттс. Она стояла у центрального стола, с планшетом в руках, и что-то объясняла группе инженеров. Увидев Энни, Пеппер замерла на полуслове. Её глаза широко раскрылись от изумления, а затем мгновенно наполнились такой тёплой, искренней радостью, что у Энни на мгновение перехватило дыхание.

— Энни! — Пеппер отложила планшет и быстрыми шагами направилась к ней, обходя столы. Она не бросилась обнимать её — её такт был безупречен, — но положила руки ей на плечи, внимательно вглядываясь в её лицо. — Боже мой, мы все так волновались! Ты в порядке?

— В порядке, — голос Энни прозвучал немного сипло, но увереннее, чем она ожидала. — Просто… нуждалась в перерыве. Можно я… просто приступлю к работе?

В её тоне звучала лёгкая мольба — пожалуйста, не расспрашивай, пожалуйста, просто позволь мне всё забыть здесь.