Любить вообще-значит быть уязвимым.

33

Первые лучи утра пробивались сквозь щели жалюзи, рисуя золотые полосы на полу. Энни проснулась от непривычного тепла и тяжести. Баки спал, прижавшись к ней спиной, его рука была перекинута через её талию, как якорь. Его дыхание было ровным и глубоким.

Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить хрупкий мир, что опустился на комнату. Вчерашняя ночь не казалась сном. Она была слишком реальной, слишком физической — в памяти всплывали отрывки: шёпот кожи, жар, тихие стоны, вес его тела. Стыда не было. Была лишь оглушённая тишина, как после урагана.

Он пошевелился во сне, его рука непроизвольно сжала её сильнее, и из его груди вырвался сдавленный, почти детский вздох. В этот момент он не был ни Зимним Солдатом, ни героем. Он был просто человеком. Раненым, уставшим, нашедшим на одну ночь покой рядом с ней.

Энни осторожно повернулась к нему лицом. При дневном свете шрамы на его теле и руке были видны отчётливее. Каждый из них был историей боли. И она вдруг с поразительной ясностью поняла, что их ночь была не просто страстью. Это было молчаливое признание. Признание в том, что они оба несут свои шрамы, и, возможно, только так, в этой наготе и уязвимости, они могли по-настоящему увидеть друг друга.

Она медленно, чтобы не разбудить, подняла руку и кончиками пальцев коснулась шрама у его ключицы. Кожа под её пальцами была тёплой и живой. Он вздохнул глубже, но не проснулся.

Что теперь? Утро после. Слово «отношения» висело в воздухе, тяжёлое и незнакомое. Они не говорили о чувствах. Они просто… были. И сейчас, в тишине утра, это «бытие» казалось и пугающим, и единственно верным.

Она знала, что за дверью этой комнаты ждёт реальность. Стив. Работа. Их общее сложное прошлое. Но прямо сейчас, в лучах восходящего солнца, с его рукой на своей талии, Энни чувствовала не страх, а странное, глубокое спокойствие. Пусть будущее было туманным. Пусть им предстояло наступать на множество мин. Но они были не одни.

Баки открыл глаза. Его взгляд был затуманенным от сна, но, уставившись на неё, он прояснился. В нём не было ни паники, ни сожаления. Было просто… узнавание. Медленно, давая ей время отодвинуться, он поднял руку и провёл большим пальцем по её щеке.

— Утро, — прошептал он хрипло.

— Утро, — согласилась она.

Он не спрашивал «ты не жалеешь?». Она не говорила «что теперь будет?». Они просто лежали, и тишина между ними была густой и сладкой, как мёд. Потом Баки медленно, как бы нехотя, убрал руку с её талии и сел на край кровати, спиной к ней. Его спина была испещрена шрамами — старыми, белыми, и более свежими, розовыми. Это была карта страданий, и Энни вдруг захотелось прикоснуться к каждому из них, как будто так она могла забрать часть его боли.

— Кофе, — хрипло произнёс он, больше самому себе, и потянулся за джинсами, валявшимися на полу.

Она наблюдала, как он натягивает штаны, как мышцы на его спине играют под кожей. В его движениях была какая-то новая, незнакомая непринуждённость. Как будто он больше не старался быть настороже. Как будто позволил себе на мгновение расслабиться.

Он вышел из комнаты, и вскоре до неё донёсся звук включаемой кофемашины. Энни не стала сразу одеваться. Она завернулась в простыню и пошла к источнику звука. Он стоял на кухне, спиной к ней, разглядывая пачку кофе. На нём были только джинсы. При дневном свете он казался… больше. Реальнее. И от этого сердце её сжалось от чего-то похожего на нежность.

— Нужна помощь? — тихо спросила она, останавливаясь в дверном проёме.

Он обернулся. Его взгляд скользнул по ней, закутанной в белую ткань, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти неуловимое.
— Сиди. У меня тут режим «повышенной опасности». Один раз я чуть не взорвал кухню Тони, пытаясь сварить эспрессо.

Она улыбнулась и прислонилась к косяку, наблюдая, как он возится с техникой. Это было до странности просто. Словно они делали это тысячу раз. Словно это утро было не первым, а одним из многих.

Когда кофе был готов, он налил две кружки и протянул одну ей. Их пальцы встретились, и снова пробежала та самая искра, что была вчера, только теперь она была тише, глубже.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — он отпил из своей кружки, глядя на неё поверх края. — Как ты?

Вопрос был простым, но в нём заключалась вся вселенная. «Как ты после вчерашнего? Как ты сейчас, когда страсть улеглась и наступило утро?»

Энни сделала глоток. Кофе был крепким и горьким, как правда.
— Не знаю, — ответила она честно. — Но… хорошо. Странно, но хорошо.

Он кивнул, как будто понял её perfectly.
— У меня тоже.

Они стояли на кухне, и обыденность происходящего была почти сюрреалистичной. Он — Баки Барнс, зимний солдат, — размышлял, не пригорело ли печенье в тостере. Она — Энни, с разбитым сердцем, — закутавшись в простыню, пила кофе и пыталась понять, куда девать пустую кружку.

Внезапно его телефон резко завибрировал на столе, разрывая хрупкую идиллию. Баки взглянул на экран, и его лицо мгновенно стало напряжённым, профессиональным.
— Говори, — он ответил, отойдя к окну.

Энни слышала только его сторону разговора, но по обрывкам фраз — «координаты», «подтверждённая активность», «на месте через двадцать» — всё было ясно. Работа. Миссия.

Он положил трубку и повернулся к ней. В его глазах была лёгкая досада и та самая отстранённость, которая появлялась у него перед выходом на задание.
— Мне нужно ехать, — сказал он просто. — Неотложное дело.

Энни кивнула, чувствуя, как по её спине пробегает холодок. Реальность ворвалась в их уютный кокон с ледяным сквозняком.
— Я… я поняла.

Он уже двигался по квартире, собирая разбросанные вещи — чёрную футболку, ботинки, кобуру, аккуратно спрятанную за книжной полкой. Он снова стал тем, кем был — солдатом. Его движения были быстрыми и точными.

Через пять минут он был готов. Он стоял в прихожей, уже не тот утренний, расслабленный человек, а боевая единица. Он посмотрел на неё.
— Ключ под ковриком. Закрой за собой.