Любить вообще-значит быть уязвимым.

34

Она говорила так убедительно, так гладко, что Баки на секунду усомнился. Может, и правда? Но тут его взгляд упал на ее руки. Пальцы, перебирающие голографические схемы, были идеально ровными, но он заметил едва заметный след пластыря на указательном пальце — вероятно, от пореза осколком той самой вазы. И этот маленький знак был криком, разоблачающим ее идеальную ложь.

Тони, конечно, ничего не заметил.
— Ладно, рад, что жива. А то Барнс тут вчера чуть с ума не сошел, когда услышал.

Энни повернула голову и встретилась взглядом с Баки. В ее глазах не было ни гнева, ни обиды. Было... ничего. Чистый, отполированный лед. Она посмотрела на него, как на любого другого коллегу. Хуже — как на мебель.

— Да? — ее голос прозвучал легкомысленно. — Что ж, приятно знать, что кто-то переживает за мое здоровье. Извини, Тони, мне нужно проверить культуру образцов.

И она развернулась и ушла вглубь лаборатории, оставив Баки стоять в дверях с ощущением, будто его только что ударили в солнечное сплетение.

Его ложь — его отстраненность — породила ее ложь. Его «закрой за собой» обернулось ее «легким отравлением». Он пытался защититься, отгородившись, и в ответ получил ту же монету. Но ее защита была в тысячу раз болезненнее. Потому что в ней не было ни капли чувств. Ничего.

Он понимал, что заслужил это. Понимал, что сам создал эту стену. Но видеть, как та уязвимость, та нежность, что он видел в ней утром, превратились в этот ледяной, профессиональный покер-фейс... это было невыносимо.

Он простоял в дверях еще несколько минут, надеясь, что она одумается, посмотрит на него с упреком, с чем угодно — лишь бы не с этой ледяной вежливостью. Но Энни полностью погрузилась в работу, делая вид, что его не существует.

Стив, проходивший мимо по коридору, заметил застывшую фигуру Баки и его бледное лицо.
— Баки? Все в порядке?

Тот резко повернулся и, не отвечая, быстрым шагом направился к выходу. Ему нужно было уйти. Отсюда. От этого запаха химикатов, смешанного с ее духами. От звука ее голоса, такого спокойного и безразличного.

Он провел весь день в тире, расстреливая мишени до тех пор, пока от них не осталась одна пыль. Но даже грохот выстрелов не мог заглушить эхо ее слов: «Легкое отравление». Он представлял, как она разбивала вазу. Как сидела на полу среди осколков. И как потом решила, что лучшая защита — сделать вид, что ничего не было.

Вечером он снова оказался у ее дома. На этот раз он не звонил и не стучал. Он просто сел на лестничной площадке, спиной к ее двери, и замер. Он был похож на большую собаку, изгнанную из дома, но не решающуюся уйти далеко. Он не знал, что скажет, если она выйдет. Он просто знал, что должен быть здесь.

Внутри квартиры Энни стояла, прислушиваясь. Она знала, что он там. Чувствовала его присутствие за дверью, как тяжелую, душную ауру. Ее руки дрожали. Игра в «нормальность» в лаборатории стоила ей всех душевных сил. Каждый его взгляд ощущался как физическое прикосновение, обжигающее и болезненное.

Она подошла к двери и прислонилась к ней, повторяя его жест вчерашнего дня.
— Уходи, Баки, — прошептала она так тихо, что он не мог услышать.

В ответ — лишь тишина. Но она чувствовала, что он не ушел.

Прошло два часа. Темнело. Энни не выдержала. Она резко распахнула дверь.

Он сидел, подтянув колени к подбородку, и уставился в стену. При звуке открывшейся двери он медленно поднял на нее глаза. В них не было ни надежды, ни требования. Только усталое принятие.

— Я не придумал, что сказать, — хрипло произнес он. — Ничего умного. Просто... «мне жаль» — это ничего не значит. Но это все, что у меня есть.

Энни молчала, глядя на него. Он выглядел разбитым. Хуже, чем после самых тяжелых миссий.

— Я не хочу твоих извинений, — наконец сказала она. Голос был ровным, но в нем появилась трещина. — Я хочу понять. Ты можешь объяснить? Не почему ты ушел на задание. А почему ты... так со мной поступил? Как с чужой.

Баки опустил голову.
— Потому что я испугался, — он выдохнул, и его плечи сгорбились. — Не задания. Я испугался того, что почувствовал, когда проснулся. Того... мира. Того, что ты повернулась ко мне, и я почувствовал твое дыхание на своей коже, и... мне было хорошо. По-настоящему. А потом зазвонил телефон. И этот мир рухнул. И я подумал... если я сейчас не уйду быстро, не спрячусь за солдата, я сломаюсь. Потому что я не знаю, как быть счастливым. Меня не учили. Меня учили стрелять, следить, убивать. А просыпаться рядом с кем-то... этому в ХYDRA не обучали.

Он говорил тихо, почти монотонно, глядя в пол.

— А ты не подумал, что я могла бы понять? — голос Энни дрогнул. — Что ты мог просто сказать: «Мне нужно уйти, это срочно, я вернусь»? Хотя бы так!

— Я не знал, вернусь ли, — откровенно признался он. — Каждая миссия может быть последней. И... мне показалось, что будет легче. Для тебя. Если я буду холодным. Если ты возненавидишь меня. Ненависть пережить легче, чем потерю.

Энни застыла на месте, ее глаза расширились от изумления, а затем сузились от нахлынувшей ярости. Его слова — такие искренние, такие исповедальные — вдруг обрели новый, ужасающий смысл.

— Что? — ее голос прозвучал тихо и опасно. — Повтори.

Баки смущенно поднял на нее взгляд, не понимая, что вызвало такую реакцию.

— Я сказал, что ненависть пережить легче, чем...

— Потерю, — закончила за него Энни. Она сделала шаг назад, словно отшатываясь от него. — Ты... ты видел, во что я превратилась после Стива. Ты видел, как я не могла есть, не могла спать, как я ходила как тень. Ты был там! Ты видел, как я разваливалась на части из-за того, что он ушел. Что он исчез без слов, без объяснений, оставив меня в этой... этой пустоте!

Ее голос срывался, набирая силу. Холодная маска окончательно треснула, обнажив всю накопленную боль и гнев.

— И теперь ты... ты, который видел все это, который подбирал осколки, в которые я превратилась... Ты сознательно делаешь со мной ТО ЖЕ САМОЕ? Ты смотришь на меня и думаешь: "Ага, знаю, что ее ломает. Давайте-ка добавим еще, будет веселее"?!