Любить вообще-значит быть уязвимым.

36

Он повел ее не к сверкающим лимузинам, а вниз, по тихой лестнице с набережной, вглубь спящих улиц Лондона. Шли они молча, но его молчание было иным — не тяжелым, а наполненным ожиданием. Он то и дело поправлял куртку, которую она теперь носила, и его взгляд тонул в темноте переулков, будто он сверялся с невидимой картой.

— Куда мы? — наконец спросила Энни, и ее голос прозвучал громко в этой тишине.

Баки вздрогнул, словно пойманный на чем-то, и на секунду его рука непроизвольно сжалась.
— Тут недалеко, — пробормотал он, избегая прямого взгляда. — Я проверил. Днем. Чтобы всё было... чтобы было нормально.

Эта неуверенность, эта осторожность в его словах были такими же новыми, как и это нежное танго. Энни не стала допытываться, позволив ему вести себя.

Он свернул за угол, замедлил шаг и... замер. Прямо перед ними, на маленькой площади, уютно светилась ярмарка «Ночные огни». Она была крошечной, всего несколько аттракционов, но каждый огонек казался зажженным специально для них.

Баки обернулся к ней, и в свете гирлянд Энни увидела, как напряжены его черты. Он был похож на солдата перед важнейшим заданием.
— Я подумал... — он начал и снова запнулся, проводя живой рукой по волосам. — После всей этой блестящей мишуры... может, тебе захочется чего-то простого.

Он повел ее к столику с едой, и его движения были слегка скованными. Он заказал два хот-дога, тщательно инструктируя продавца: «Два соленых огурчика, да, и горчицы, но не острой, обычной». Он помнил. Он волновался, чтобы всё было идеально.

Когда он протянул ей хот-дог, его пальцы слегка дрожали.
— На, должно быть... вкусно.

Они ели, стоя у перил и глядя на отражение огней в воде. И это было восхитительно. Просто и восхитительно.

Потом он, кажется, набрался смелости и повел ее к тиру. Он взял винтовку, и его концентрация была абсолютной. Не солдата, а мальчишки, пытающегося поразить сердце своей дамы. Три выстрела — три падающие мишени.

Аттендант вручил ему огромного, нелепого лилового единорога. Баки принял его с видом величайшей важности, затем повернулся к Энни. И тут его суровая маска на мгновение дрогнула, обнажив робкую, почти застенчивую улыбку. Он протянул игрушку.

— Это... для тебя. Чтобы был.

Она приняла единорога, прижала его к груди, и ее сердце растаяло. В этом гиганте с металлической рукой, несущем плюшевый символ невинности, было столько трогательной, детской надежды.

— А теперь... — он снова взял ее за руку, и его прикосновение было безмерно бережным, — если хочешь... мы можем прокатиться.

Он привел ее к старой карусели. Когда она села на деревянного коня, он не отпустил ее руку сразу, а будто передавая что-то, мягко провел своими пальцами по ее ладони. Он стоял рядом, прислонившись к стойке, и смотрел, как она кружится под музыку, и в его глазах не было ни бури, ни боли — только тихое, светлое облегчение.

Когда музыка стихла, он помог ей сойти, его рука чуть дольше необходимого задержалась на ее талии.
— Я... я рад, что тебе понравилось, — прошептал он, и его голос был низким и бархатным.

— Это был самый честный подарок за весь день, Баки, — ответила она, глядя ему в глаза.

Они оставили за спиной огни ярмарки, и город снова погрузил их в свой ночной полумрак. Единорог нелепо торчал у Баки под мышкой, но он, кажется, совсем забыл о нем. Их шаги замедлились, теперь они шли почти в ногу, их плечи изредка соприкасались — легкие, крадущиеся прикосновения, от которых по коже бежали мурашки.

Тишина между ними стала иной — густой, насыщенной невысказанным. Энни куталась в его куртку, погружаясь в его запах, и каждый раз, когда он бросал на нее украдкой взгляд, ей казалось, что сердце замирает. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — с робким, почти благоговейным любопытством.

Он что-то пробормотал, какое-то несвязное объяснение про архитектуру одного из зданий, но голос его срывался, и он тут же замолкал, смущенно проводя рукой по затылку. Энни улыбалась, глядя перед собой, и чувствовала, как жар разливается по щекам. Этот грозный Баки Барнс, способный одним движением обезвредить отряд наемников, сейчас был похож на подростка на первом свидании.

— Холодно? — его голос прозвучал хриплее обычного, когда они свернули на пустынную аллею парка.

— Нет, — тихо ответила Энни. — В твоей куртке... очень тепло.

Он кивнул, и в свете фонаря она увидела, как напряглась его челюсть. Он будто собирался с духом. Его металлические пальцы сжались в кулак, потом разжались. Он сделал шаг, оказавшись к ней чуть ближе, заслонив ее от порыва ветра.

Их взгляды встретились и сцепились. В его глазах плескалась целая буря — желание, неуверенность, страх спугнуть этот хрупкий момент. Энни почувствовала, как перехватывает дыхание. Она сама невольно сделала крошечный, почти неосязаемый шаг навстречу.

Это было все, что ему было нужно.

Его живая рука медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднялась к ее лицу. Он прикоснулся к ее щеке кончиками пальцев — так нежно, что это было похоже на дуновение. Кожа его пальцев была шершавой, но прикосновение — бесконечно бережным.

— Энни... — прошептал он, и ее имя на его устах звучало как молитва и как вопрос.

Она не ответила. Она лишь прикрыла глаза и чуть заметно наклонила голову, прижимаясь к его ладони.

Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, оттолкнуть его. Но она не двигалась, завороженная его близостью, его дыханием, смешивающимся с ее дыханием.

Расстояние между ними исчезло.

Его губы коснулись ее губ. Сначала это была всего лишь осторожная,试探性的 касание — мягкое, вопрошающее. Он словно проверял, реально ли это. Потом, почувствовав ее ответ — легкий вздох и то, как ее пальцы вцепились в складки его футболки, — поцелуй углубился.

В нем не было той яростной, разрушительной страсти, что была между ними когда-то. Этот поцелуй был другим. Медленным, ищущим, полным невысказанных извинений и надежд. Это был поцелуй человека, который нашел что-то потерянное и боялся снова уронить. Его рука скользнула с ее щеки в ее волосы, а другая осторожно легла на ее талию, притягивая ее ближе, но не запирая, а просто приглашая в свое пространство.