Любить вообще-значит быть уязвимым.

37

Энни разливала кофе, и ее мысли текли плавно, как темная ароматная струя, наполняющая чашки. В тишине кухни, под нежный гул приборов, в голове сами собой выстраивались сравнения.

Она смотрела на Баки, застывшего в дверном проеме. Он был похож на статую часового — собранный, готовый к любому повороту событий, но при этом его взгляд, прикованный к ней, был полон такого безмолвного, почти благоговейного внимания, что становилось тепло. И этот образ невольно накладывался на другой — на образ Стива.

Со Стивом все было ясно, правильно... и как-то безжизненно. Он был воплощением благородства, но в их отношениях это благородство оборачивалось странной холодностью. Он видел ее хрупкость и... отступал. Думал, что защищает, давая ей пространство, но на деле это было похоже на то, как будто он строил вокруг нее невидимую стеклянную стену. Он был готов пожертвовать всем ради ее счастья, кроме одного — кроме права самой решать, в чем это счастье заключается. Его забота была тихой, жертвенной и по-своему удобной — ведь она не требовала настоящей, messy близости.

А Баки... Он не строил стен. Он просто стоял на ее пороге, неся на себе весь груз своего ужасного прошлого, и смотрел на нее так, словно она была его единственным маяком в кромешной тьме. Он не отступал. Напротив, он всеми силами старался быть ближе, даже если делал это неуклюже, даже если его собственные демоны заставляли его порой огрызаться и ранить. Он не предлагал ей безопасной гавани — он предлагал ей идти вместе по бурному морю, и в этой его готовности делить с ней не только покой, но и шторм, была дикая, пугающая и такая живая правда.

Она протянула ему кружку, и их пальцы встретились. Прикосновение было твердым и надежным. В его взгляде, когда он взял кофе, не было и тени сомнения в своем праве быть здесь. Он не спрашивал разрешения на свое присутствие — он подтверждал его самим фактом своего существования рядом с ней.

— О чем задумалась? — его голос, низкий и немного хриплый, вывел ее из размышлений.

Энни встрепенулась и улыбнулась, слегка смущенная.
— О том, что твой единорог, наверное, самый счастливый свидетель на свете. У него теперь есть своя собственная полка.

Уголки губ Баки дрогнули. Он понимал, что она отшучивается, но не стал настаивать. Вместо этого он сделал глоток кофе и поморщился.
— Крепкий.

— Это чтобы ты не заснул, — парировала она, подходя к холодильнику. — Голоден? Я могу... э-э-э... сделать тосты. Или найти тосты. В общем, что-то связанное с тостами.

Он сидел за кухонным столом, сжимая в руках остывающую кружку, и наблюдал. Наблюдал, как она суетится между холодильником и плитой, бормоча что-то себе под нос о «проклятых тостерах, которые всегда подводят». Наблюдал, как прядь волос выбивается из ее пучка и падает на щеку, а она с легким раздражением сдувает ее. Наблюдал, как ее пальцы нервно перебирают ручки шкафов, будто ища опоры.

И его охватывало странное, почти болезненное чувство нежности. Ему нравилось это зрелище. Нравилось, что она волнуется. Потому что это значило, что она волнуется из-за него. Что его присутствие здесь, в ее пространстве, что-то для нее значило.

Умиление смешивалось с щемящей болью в груди. Он хотел встать, подойти к ней сзади, обнять ее за талию и прижаться губами к ее шее. Шепнуть, что все в порядке, что даже обгорелые тосты будут на вкус как пир богов, если они с ней. Сделать так, как делал бы любой другой мужчина в такой ситуации.

Но его тело будто застыло. Старая, въевшаяся в мышцы привычка держать дистанцию сковывала его. Рука, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак. Он боялся. Боялся, что одно неверное движение, один резкий звук, одно неловкое прикосновение спугнут эту хрупкую, суетливую птичку, что так трепыхала крыльями на его глазах. Боялся, что его привычная неуклюжесть в мирных делах все испортит. Что он не сможет быть тем мягким, нежным мужчиной, которого она, возможно, заслуживала.

Он видел, как она украдкой бросает на него взгляд, ищущий одобрения или хотя бы подсказки. И он хотел дать ей что-то. Хоть что-нибудь. Слово. Улыбку. Жест.

Вместо этого он сидел, как истукан, и смотрел. Смотрел, как жизнь, простая, бытовая жизнь, происходит прямо перед ним, а он застрял по ту сторону стекла, не в силах пошевелиться, чтобы стать ее частью.

— Кажется, я все же совершила акт поджога, — ее голос, полный фальшивой скорби, вывел его из оцепенения.

Он поднял взгляд и увидел, что она держит в руках дымящийся, почерневший ломоть хлеба. И на ее лице была такая комично-виноватая гримаса, что лед внутри него треснул.

Он медленно поднялся из-за стола. Его движения все еще были осторожными, но теперь в них была цель. Он подошел к ней, взял у нее из рук обугленный тост и отнес его к мусорному ведру.

— Ничего страшного, — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, слишком тихим. Он обернулся к ней, все еще не решаясь прикоснуться.

Прошёл час. Неловкое, но милое напряжение между ними постепенно сменилось более спокойной атмосферой. Они доели джем, разговаривая о пустяках, и Баки даже рассмеялся — коротко, хрипло, но искренне — над какой-то её шуткой про Тони.

Но затем он посмотрел на часы, и его лицо снова стало напряжённым, закрытым.
— Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Утром... тренировка с Сэмом.

Энни кивнула, стараясь, чтобы улыбка не сошла с её лица.
— Конечно. Не опозорься перед Сэмом.

Он взял свою куртку, на мгновение задержав взгляд на единороге, всё ещё глупо улыбающемся с подоконника. Казалось, он хочет что-то сказать, но в итоге лишь коротко кивнул.
— Спокойной ночи, Энни.

— Спокойной ночи, Баки.

Дверь закрылась за ним с тихим, но таким окончательным щелчком. Энни осталась стоять посреди прихожей, и тишина в квартире внезапно стала оглушительной.

И тогда её накрыло. Волна сомнений и разочарования.

Он ушёл. Так быстро.

Она обернулась, её взгляд скользнул по кухне — по двум грязным кружкам в раковине, по банке с джемом на столе, по крошкам от тех самых тостов. Всё это было свидетельством их вечера. Милого, неуклюжего, но... недостаточного.