Любить вообще-значит быть уязвимым.

40

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Энни стояла, прижавшись спиной к двери, и слушала, как бешено стучит её собственное сердце. Гнев, ещё секунду назад такой всепоглощающий, начал рассеиваться, оставляя после себя горький, ядовитый осадок стыда и опустошения.

Он сделал это намеренно. Он знал, куда бить, чтобы причинить максимальную боль. И он не промахнулся.

Фраза «Надеюсь, одиночество того стоит» отдавалась в ушах зловещим эхом. Она медленно сползла на пол в прихожей, обхватив колени руками. Холод паркета просачивался сквозь тонкую ткань платья, но она его почти не чувствовала.

Она вспомнила его глаза в последнюю секунду — не ярость, а нечто худшее: холодное, почти клиническое удовлетворение от точно нанесённого удара. Он не просто защищался. Он контратаковал. И сделал это с убийственной точностью, припомнив ей не только её нынешние претензии, но и всё её прошлое, всю её неуверенность в себе.

«...видеть сложности. И предпочитают не усугублять».

Эти слова жгли сильнее любого открытого оскорбления. Они вонзались, как отравленные иглы, в самое нутро её страхов. А что, если он прав? Что, если её эмоциональность, её требования, её «нужность» — и впрямь непосильное бремя? Что, если Стив ушёл не из-за своего благородного самопожертвования, а просто потому, что устал? И Баки... Баки теперь видел в ней то же самое.

Слезы, которых не было во время гнева, теперь подступили к горлу горьким комом. Она сглотнула их, чувствуя, как тошнотворная пустота разливается по всему телу. Они не просто разругались. Они перешли некую черту, за которой обычные извинения уже были бессильны. Он использовал её уязвимость против неё, а она в ответ вышвырнула его за дверь.

Энни закрыла глаза, прижав ладони к векам. Она была одна. Снова одна. И на этот раз её одиночество было отягощено не просто грустью, а гнетущим ощущением, что, возможно, она и вправду получила то, что заслужила.

Телефон завибрировал в тишине, заставляя Энни вздрогнуть. На экране горело имя «Пеппер». Она смотрела на него, не в силах заставить себя ответить. Но звонок не утихал, настойчивый и беспокойный.

Собрав волю в кулак, она поднесла трубку к уху.
— Привет, — её голос прозвучал хрипло и неестественно.

— Энни, слава Богу! — в трубке послышалось облегчённое дыхание Пеппер. — Ты дома? Я просто хотела убедиться, что ты добралась... Энни? С тобой всё в порядке? Ты плачешь?

Этот простой, заботливый вопрос разрушил последние остатки её самообладания. Глухое рыдание вырвалось из её груди, и она уже не могла его сдержать.

— Пеппер... — её голос сорвался на надрывный шёпот. — Всё... всё разрушено. Мы... мы так ужасно поругались.

— Что случилось? — голос Пеппер стал мягким и собранным, готовым выслушать. — Расскажи мне. Медленно.

И Энни выложила всё. Сбивчиво, путаясь в словах, сквозь рыдания и приступы отчаяния, она выплеснула наружу всю горечь ссоры — его молчаливое ожидание в машине, её обиду, его ядовитые намёки на Стива и её ущербность, её ужасные слова и его ледяную ярость, и тот страшный, унизительный финал, когда она выгнала его, захлопнув дверь у него перед носом.

— Он... он сказал, что, может, Стив был прав, что я... что я «сложность», — всхлипнула она, вытирая слёзы рукавом. — И я... я выгнала его. Я сказала «вон». И теперь... теперь он ненавидит меня. И, возможно, он прав. Может, со мной и впрямь слишком сложно?

— Энни, слушай меня, — голос Пеппер прозвучал твёрдо, почти сурово. — То, что он сказал... это была не правда. Это был выстрел ниже пояса. Оскорблённый, раненый мужчина пытался причинить тебе такую же боль, какую чувствовал сам. Он знал твоё больное место и ударил точно в него. Это отвратительно, но это не делает его слова истиной.

— Но я выгнала его! — простонала Энни. — Я захлопнула дверь!

— А он спровоцировал тебя на это! — парировала Пеппер. — Вы оба вели себя ужасно. Вы оба сказали вещи, которые нельзя прощать. Но это не конец света, это — дно. И теперь у вас есть только два пути: либо остаться на этом дне, либо начать оттуда выбираться. Вместе или по отдельности.

Энни молчала, всхлипывая в трубку, слушая её спокойный, разумный голос.

— Сейчас тебе нужно успокоиться, — продолжила Пеппер мягче. — Прими душ. Выпей чаю. Ложись спать. Завтра утром, когда эмоции улягутся, ты сможешь всё обдумать.

Энни сидела на полу в прихожей, всё ещё сжимая телефон в дрожащих пальцах. Голос Пеппер в трубке был тихим, но твёрдым якорем в бушующем море её эмоций.

— Я не знаю, что делать, — прошептала Энни, чувствуя, как новая вол слёз подступает к глазам. — Я не могу просто... забыть. Эти слова... они как нож.

— Я знаю, — тихо ответила Пеппер. — И ты не должна их просто забывать. Но ты должна решить, что для тебя важнее: твоя боль или он.

— Он ненавидит меня, Пеппер. После того, что я сказала... после того, как выгнала...

— О, дорогая, — в голосе Пеппер послышалась лёгкая, усталая улыбка. — Если бы я разводилась с Тони каждый раз, когда мы говорили друг другу вещи похуже, мы бы уже давно развелись. Гнев — это одна сторона медали. Вторая — это та боль, что стоит за ним. А боль... она лечится.

Энни закрыла глаза, пытаясь представить себе путь к примирению. Он казался бесконечно длинным и сложным.

— А если... если мы не сможем? — голос её дрогнул.

— Тогда ты будешь знать, что ты сделала всё, что могла, — мягко сказала Пеппер. — Но не принимай решение сейчас. Сейчас ты в истерике, он в ярости. Ничего хорошего из этого не выйдет. Дай и себе, и ему остыть.

— Он, наверное, уже никогда не захочет меня видеть, — выдохнула Энни, снова чувствуя, как сжимается горло.

— Баки Барнс — человек привычки, — ответила Пеппер с лёгкой иронией. — И ты стала для него... очень сильной привычкой. Дай ему время осознать, чего он может лишиться. А теперь иди. Чай. Плед. Сон. Это приказ.

Энни слабо улыбнулась сквозь слёзы.
— Спасибо, Пеппер. Я... я не знаю, что бы я без тебя делала.