Любить вообще-значит быть уязвимым.

41

Прошло ещё полчаса. Баки делал вид, что полностью поглощён чисткой оружия, но каждый скрежет щётки по металлу отдавался в нём нарастающим напряжением. Он представил её одну, в той самой квартире, с красными от слёз глазами. Он вспомнил её лицо в последний момент — искажённое болью и гневом, но всё равно самое дорогое, что у него было.

Пеппер, наблюдая за ним из своего кабинета через стеклянную стену, вид ела, как он отложил деталь и резко встал. Его движения были отрывистыми, решительными. Он не пошёл, а почти побежал к выходу, на ходу натягивая куртку.

«Наконец-то», — мысленно вздохнула она с облегчением.

Он мчался по городу, не замечая ни светаофоров, ни сигналов других машин. В ушах стоял гул, и единственной мыслью было увидеть её. Убедиться, что она в порядке. Подъехав к её дому, он в два прыжка взлетел по лестнице и замер перед дверью, внезапно осознав, что не продумал ни одного слова.

Глубоко вздохнув, он нажал на звонок.

Дверь открылась не сразу. Когда она всё же отворилась, перед ним стояла Энни. Но это была не та Энни, которую он знал. Лицо её было бледным и осунувшимся, под глазами залегли тёмные тени. Она куталась в старый растянутый кардиган, словно ей было холодно.

— Баки, — произнесла она, и её голос звучал хрипло и безжизненно.

Он открыл рот, чтобы излить всё — своё раскаяние, свой страх, свою боль. Но она опередила его.

— Я... кажется, заболела, — тихо сказала она, избегая его взгляда. — Температура. Ничего серьёзного, просто нужно пару дней отлежаться. Вернусь на работу, как только смогу.

Её слова были простыми и информативными, но между строк читалось нечто иное — отстранённость. Она возводила стену. Вежливую, но непреодолимую.

Он почувствовал, как сжимается его горло.
— Энни, я... — он попытался найти хоть что-то, что могло бы пробить эту брешь.

— Тебе не стоит беспокоиться, — она мягко, но твёрдо перебила его. — И... тебе не стоит тратить время. Всё в порядке.

Фраза «всё в порядке» прозвучала как приговор. Она не кричала, не плакала. Она просто... отступала. И в этом молчаливом отступлении было больше окончательности, чем в любой ссоре.

Он стоял, не в силах сдвинуться с места, чувствуя, как последние остатки надежды ускользают сквозь пальцы. Она дала ему понять всё, не произнеся ни одного упрёка. Ей было плохо, и она не хотела, чтобы он был рядом.

— Выздоравливай, — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим.

Она лишь кивнула и медленно закрыла дверь.

Он не пошёл к машине. Он стоял на тротуаре, и ощущение полной потери парализовало его. Обычно в таких случаях он уходил в себя, в свои тренировки, в молчание. Но сейчас одиночество казалось самым страшным наказанием. Ему нужно было говорить. С кем-то, кто поймёт.

Он достал телефон. Пальцы сами нашли номер в списке контактов. Он не был уверен, что Стив возьмёт трубку, но звонок был совершён почти на автомате.

— Бак? — голос Стива прозвучал через пару гудков. В нём не было ни удивления, ни неприязни, лишь лёгкая настороженность.

Баки закрыл глаза, подбирая слова.
— Стив. Мне нужно... поговорить.

Короткая пауза.
— Где ты?

— У её дома, — тихо ответил Баки, и в этих двух словах был весь его сегодняшний крах.

— Ясно, — Стив не стал расспрашивать. — «Угол», через двадцать минут.

«Угол» — это была небольшая, ничем не примечательная закусочная недалеко от их старого района в Бруклине. Место, где их не узнают и не побеспокоят.

Баки кивнул, забыв, что его не видят.
— Да. Через двадцать.

Через двадцать минут Баки сидел в углу затемнённой закусочной «Угол». Перед ним стоял недопитый стакан кофе, который он лишь mechanically помешивал ложкой. Когда дверь открылась, впуская Стива, он не поднял головы.

Стив подошёл к столику, снял кепку и сел напротив. Он не стал ничего заказывать, просто положил руки на стол и внимательно посмотрел на Баки.

— Ну? — мягко спросил он.

Баки сглотнул. Говорить об этом было невыносимо трудно. Это значило выворачивать наружу свою самую уродливую часть перед человеком, чьё мнение для него всё ещё что-то значило.

— Я... я всё испортил, Стив, — голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Сказал ей... чёрт, я сказал ей, что, может, ты был прав, что не стоит связываться с кем-то... нестабильным.

Он рискнул взглянуть на Стива. Тот не моргнул, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась глубокая сосредоточенность.

— Я намекнул, что у тебя, наверное, были веские причины уйти, — продолжил Баки, снова уставившись в свой кофе, ему было стыдно смотреть в глаза бывшему другу. — Что она... «сложность». Я использовал тебя, чтобы ранить её. Это было... подло.

Он выдохнул, и его плечи сгорбились под тяжестью признания.
— А когда я пришёл к ней сегодня, она... она просто закрылась. Сказала, что больна, и что мне не стоит тратить время. И я... я просто ушёл.

Он замолчал, ожидая осуждения, гнева, чего угодно. Но Стив молчал несколько долгих секунд.

— Я не ушёл от неё потому, что она была «сложностью», Бак, — наконец тихо сказал Стив. — Я ушёл, потому что был трусом. Боялся, что не смогу быть тем, кем она заслуживает. Боялся её боли, потому что не знал, как её лечить. И да, я использовал своё «благородство» как оправдание. — Он покачал головой. — А ты... ты просто выбрал другое оружие. Более прямое. И более жестокое.

Баки сжал кулаки на столе.
— Я разрушил всё. Она даже не хочет меня видеть.

— Потому что ты заставил её усомниться в самой себе, — Стив произнёс это без упрёка, как констатацию факта. — Ты ударил не в её чувства к тебе, а в её самооценку. Это заживает дольше всего.

— И что мне теперь делать? — в голосе Баки прозвучала почти детская беспомощность.

Стив не ответил сразу. Он отвёл взгляд, уставившись на потёртую поверхность стола, и провёл рукой по лицу. В его позе читалась та же усталость и неопределённость.