Любить вообще-значит быть уязвимым.

43

Он шёл, не разбирая дороги, и город вокруг него был лишь размытым пятном. В ушах стоял гул — не городской шум, а навязчивый, проклятый внутренний диалог.

«Ты мог бы бороться. Должен был бороться. Ещё тогда, на том балконе, когда она смотрела на тебя с такой болью. Ты видел в её глазах вопрос, а в ответ дал ей благородную речь и ушёл, как подобает капитану Америке. Какому идиоту пришло в голову, что быть героем — значит отказываться от собственного сердца?»

Он вспомнил, как Баки, сжав кулаки, стоял перед её дверью, готовый ломиться в её жизнь, несмотря ни на что. А он, Стив, всегда ждал приглашения. Всегда соблюдал протокол. И в итоге остался за бортом.

«Она была твоим шансом, Роджерс. Единственным шансом на что-то настоящее после льда и войны. А ты... ты отступил. Прикрывшись самыми красивыми словами о её счастье. А на самом деле просто испугался. Испугался, что не справишься. Что твоё проклятое прошлое снова всё испортит».

Он остановился у перил набережной, сжимая холодный металл так, что пальцы побелели. Где-то вдали сиял пентхаус Тони, гремела музыка, кипела жизнь. А он стоял здесь, один, с пустотой внутри, которую не мог заполнить никакой подвиг.

«И что ты получил в итоге? Её благодарность? Её уважение? Нет. Ты получил её слёзы. И её отчуждение. А теперь... теперь ты собственными руками подтолкнул её к тому, кого сам же когда-то вытащил из бездны. Великолепная ирония».

Он знал, что Баки её любит. По-своему, яростно, неидеально. Но любит. И, возможно, именно такое, «неидеальное» чувство ей и было нужно. Не его выверенные, холодные жертвы, а эта грубая, живая правда.

Стив оттолкнулся от перил и снова зашагал, но теперь его шаги были тяжёлыми, усталыми. Битва была проиграна. Не на поле боя, а в его собственной душе. И самым горьким было осознание, что противника не существовало. Он проиграл самому себе. Своим принципам. Своему страху. Своему вечному, проклятому долгу быть «хорошим парнем».

Стив не помнил, как добрался до тренировочного комплекса. Он прошёл через стерильные, ярко освещённые коридоры, не отвечая на приветствия, и оказался на самом дальнем, заброшенном стрельбище. Здесь не было мишеней — только голые, покрытые шрамами от взрывов бетонные стены.

Он не стал брать оружия. Его тело само было оружием. С криком, в котором смешались вся ярость, боль и разочарование, он обрушил удар на стену. Бетонная плита с грохотом треснула. Второй удар. Третий. Пыль заклубилась в воздухе, смешиваясь с паром от его тяжёлого дыхания. Он бил, пока костяшки на его руках не содрались в кровь, пока мышцы не горели огнём, пытаясь физической болью заглушить невыносимую душевную.

— Обычно стены здесь всё-таки стараются не ломать, — раздался спокойный голос сзади. — Техобслуживание потом ворчит.

Стив обернулся, грудь вздымалась. В проёме двери стояла Наташа. Она прислонилась к косяку, её поза была расслабленной, но взгляд — острым, как бритва.

— Наташа, — его голос прозвучал хрипло. — Не сейчас.

— А когда? — она парировала, не двигаясь с места. — Когда ты окончательно превратишь это место в груду щебня? Или когда снова сделаешь что-то «благородное» и идиотское, о чём будешь жалеть следующие семьдесят лет?

Он хотел огрызнуться, сказать, что она ничего не понимает. Но слова застряли в горле. Вместо этого он с силой выдохнул и медленно сполз по потрёпанной стене на пол, уткнувшись лицом в колени.

— Я... я всё испортил, Нат, — это прозвучало как стон, приглушённый тканью джинсов.

— Расскажи, — она подошла и опустилась рядом на корточки, не прикасаясь к нему. — И не ту версию, что ты рассказываешь сам себе. Ту, что правдива.

И он рассказал. Впервые — без прикрас, без оправданий. Он говорил о своей любви к Энни, о паническом страхе не соответствовать, о том, как он прятался за своим долгом и «правильностью», потому что это было проще, чем рискнуть и быть уязвимым. Он признался в своей ревности к Баки — не злой, а горькой, оттого что тот, несмотря на все свои раны, был готов бороться за неё грубо и безрассудно, а он, Стив, — нет.

— Я отдал её, Наташа, — его голос дрогнул. — Своими руками. Я так боялся быть эгоистом, что в итоге стал самым большим эгоистом — решил за неё, что для неё лучше. А на самом деле... на самом деле я просто боялся, что она увидит, что я не тот идеал, в которого все верят.

Наташа слушала молча, не перебивая. Когда он замолчал, повисла тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым дыханием.

— Знаешь, в чём твоя самая большая ложь, Роджерс? — наконец тихо сказала она. — Ты не боишься, что ты не идеал. Ты боишься, что ты — просто человек. Со всеми его слабостями, страхами и правом на ошибку. И что это — нормально.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах было столько боли и растерянности, что даже у Наташи, видавшей виды, сжалось сердце.

— Что мне теперь делать? — прошептал он.

— То, что ты всегда умел делать лучше всех, — она встала и протянула ему руку. — Выбраться из-под завалов. Даже если это завалы твоего собственного героизма. Но для начала... перестань бить стены. Пойдём, я куплю тебе кофе. И пластырь.

Они вышли на улицу, и холодный ночной воздух обжёг Стиву лёгкие, но в этом было странное очищающее ощущение. Он шёл рядом с Наташей, и её молчаливое присутствие было прочнее любой стены, которую он только что пытался разрушить.

Она привела его не в шикарное кафе и не в бар Старка, а в ту самую забегаловку «Угол», где он несколько часов назад сидел с Баком. Ирония не ускользнула от него.

— Два кофе. Чёрных. И аптечку первой помощи, — бросила Наташа бармену, указывая на окровавленные костяшки Стива.

Они сели в тот же самый угол. Наташа молча обработала ему ссадины, её движения были быстрыми и профессиональными. Стив смотрел, как она это делает, и чувствовал, как последние остатки его защитной брони осыпаются.

— Я не знаю, кто я теперь, Нат, — тихо признался он, когда она закончила. — Всю жизнь у меня был компас. Сначала — что правильно, а что нет. Потом — Щ.И.Т., Мстители. А сейчас... компас сломан.