Люблю тебя долго

Часть 3

– Алло.
– Ханна.
– Арчер, – я сажусь слишком резко, и между ног пронзает импульсом боли. Неважно, она терпима. – Что это за номер?
– Одолжил телефон у надзирателя.
– Что?
– Неважно. Я позвонил, потому что не мог...
– Я родила, Арчер. Недавно. Часа три назад. Началось после того, как мы уже поговорили. У нас... – нервничая, я медлю, прежде чем произнести, – девочка.
– Девочка, – повторяет он. – Какая она?
– Похожа на тебя. У неё форма глаз, как у тебя, и есть ямочки на щёках. Она кричала, но быстро успокоилась. Мне кажется, она спокойная. Она сейчас спит. Как мы её назовём?
– Мадлен. Если бы я был там, это то имя, которое я бы хотел для неё. Мы сможем называть её Мэдди. Ты сможешь. Меня не будет так, как ей нужно, но...
– Мадлен. Мне нравится. Очень. И ты тоже сможешь называть её Мэдди, Арчер. Мы будем говорить о ней. И однажды ты сможешь говорить не только со мной, но и....
– Я не буду говорить с ней по телефону, Ханна. Никогда.
– Почему?
– Потому что блять это не то, чего я желаю для неё. Достаточно того, что я не могу оставить в покое тебя, – жёстко отрезает Арчер. – С ней этого не нужно. И чем дольше она не будет задавать вопросов обо мне, тем лучше для неё же.
– Не лучше.
– Ханна.
– Я расскажу ей сразу, как придёт время. В три года, значит, в три. В десять, значит, в десять. Я не хочу, чтобы наша дочь не знала свои корни. Чтобы с ней повторилось хоть на десять процентов то, как жил ты. Как поступили с тобой. Я так решила. У нас мало времени, и я не хочу тратить его вот на это.
– Больно?
– Что?
– Как сильно болит? Анестезию сделать успели? Уайтт рассказал, что без неё может быть совсем хреново. Что у его девушки так было, и потом её долго зашивали.
– Кто такой Уайтт?
– Ну типа мой друг. Он сидит в соседней камере за ограбление. Так насколько сильно болит? Ответь мне, Ханна. Я не могу не знать.
– Зачем тебе знать такое, Арчер?
– Потому что я бы хотел присутствовать на родах. Я был бы там вместе с тобой. От начала и до конца. По собственному желанию, – голос Арчера совершенно не дрожит. Он, правда, имеет это в виду. – Вместе сделать ребёнка, вместе и родить. Так я думаю. У меня много времени думать, Ханна. Я бы всё видел и слышал. О тебе хорошо заботятся?
– Всё в порядке. Хорошо. И мне не особо больно. Ничего страшного. Это стоит того. Это лучшее в моей жизни сейчас. После тебя. Наша дочь.
– Люби её и за меня, ладно?
– Не говори так. Прекрати.
– Как?
– Ты и сам знаешь, как, – Арчер выдыхает. Сильно. Тяжело. Трудно. Меня знобит, но не из-за самочувствия после родов. – Никогда не говори со мной так, будто прощаешься. У нас дочь, и ты её увидишь. Запомни это. Повторяй это себе каждый день. И что я люблю тебя, тоже повторяй.
– Я тоже люблю тебя, Ханна. Позвоню, как смогу.
– Пока, родной.
Арчер начинает звонить чаще. Каждые несколько дней. Иногда всё с того же телефона надзирателя. Я думаю о том, что Арчеру приходится делать для него ради того, чтобы получить сотовый на несколько минут. И однажды, когда Арчер звонит снова как раз в момент кормления мною Мадлен, я не выдерживаю и спрашиваю об этом.
– Я ничего не делаю.
– Не верю.
– Не веришь мне или не веришь в то, что не все здесь злые люди?
Я начинаю плакать. Потому что Мадлен сладко причмокивает, а её отец никогда этого не услышит. Потому что всё проходит безвозвратно, каждый её день, каждый миг, когда она просыпается и ещё сонно смотрит на меня отцовскими глазами, каждый момент, что я с ней, и она знает тепло моей кожи, запоминает мой запах, но не запах и прикосновения другого родного человека. Я не должна плакать. И потому я плачу беззвучно. Не позволяю слезам стать осязаемыми, различимыми и доступными для слуха человека на другой стороне. Но он понимает.
– Не плачь. Ты кормишь грудью. Мадлен у тебя на руках. Все твои переживания автоматически становятся и её. Так дети растут беспокойными. Мы же не хотим, чтобы потом она жила на успокоительных? Не знаю, зачем в тюремной библиотеке книги по материнству, но они тут есть.
– Она не вырастет беспокойной, – шепчу я, – я не буду плакать. Не буду.
– Я выйду отсюда, Ханна. Я тебе клянусь. Я бы поклялся тебе здоровьем и жизнью своей матери, но она предпочла жизнь без меня.
Я покачиваю Мадлен, когда она шевелит ножкой. Арчер не особо говорил о маме. Ни одного обстоятельного разговора за все годы, прошедшие с момента нашего знакомства в очереди в книжном магазине. Мне известны только какие-то общие вещи. Что она пила и промышляла наркотиками и как сбытчик, и как покупатель, и что у них были сочувствующие ему соседи. Что она бросала и даже пару раз находила нормальную работу, но ненадолго, и однажды его окончательно забрали, после чего он больше её не видел. Она не пыталась увидеться с ним или восстановиться в правах. Арчер тоже не предпринимал усилий по её поиску или чего-то подобного. Думаю, он тоже вычеркнул её из жизни. Я не ожидала, что он хотя бы раз упомянет её прямым текстом. Странно слышать от него о ней.
– Думаешь, она жива?
– Думаю. И знаю. Она приходила. Как-то узнала и приехала.
– Ты её видел?
– Видел.
Я жадно впитываю слова Арчера. Каждое на вес золота. Даже слова о женщине, которую не поворачивается язык называть его матерью. У него нет фото. Ни одного. И я ненавижу её заочно. Ненавижу то, что она посмела явиться. Как она только узнала? И что у неё в голове, что она сочла это возможным для себя?
– Как ты?
– Сказал ей больше не приходить. Она как старуха. Ей всего шестьдесят, должно быть. Я не помню точно. Мне похуй на неё. На всех, кроме вас с Мадлен, вообще-то. Ты делаешь фото?
– Делаю. Почти каждый день.
Некоторые выходят смазанными. На некоторых она не самый чистый ребёнок на свете. На других просто хмурая. Или вот-вот заревёт. Или вообще не смотрит в направлении камеры. Иногда мне хочется что-то удалить, но раз за разом я всё оставляю. Как удачные снимки, так и неудачные. Для себя и для Мадлен. Но больше для Арчера. Это он и я. Это мы. В ней содержится часть нас обоих. И каждый снимок, каждое видео сохраняют всё для истории. Когда Мадлен исполняется месяц, два и далее по нарастающей. Когда она впервые действительно улыбается, а не выдаёт то, что только кажется улыбкой. Когда мы вместе спим, или Мадлен засыпает у меня на груди, моменты, запечатлённые извне, словно через замочную скважину. Когда Мэдди пробует делать первые шаги ещё до года, и когда ей уже год, и она ходит достаточно уверенно, а падая, резво поднимается и не хнычет, что больно. Когда в возрасте двух лет она твёрдо произносит название апельсина, прося его дать. Когда в три Мадлен знает многих животных и под присмотром бабушки с дедушкой залипает на передачах по National Geographic. Когда в четыре у нашей с Арчером дочери внезапно возникает любовь к косичкам, и я заплетаю ей их каждое утро, иной раз опаздывая на работу, но отправляя Мадлен в детский сад с уложенными волосами. У неё они ниже плеч. И отливают бронзой, как у отца. Форма глаз тоже осталась Арчера, разве что по цвету они схожи с моими. У нас красивая дочь. Я пишу ему обо всём и говорю лично каждый раз по телефону. Но отказываюсь рассказывать о днях, когда она простужается или падает до ссадин или синяков, или подцепляет вирус от других детей, или же не слушается меня с первого слова, отказываясь вылезать из надувного бассейна сразу, как я велю, потому что знаю, что она уже замёрзла. Я не могу грузить Арчера плохими днями и моментами, когда мне хочется лишь хлопнуть дверью или закричать во всю силу лёгких. Просто не могу. Я не стремлюсь, чтобы он считал Мадлен идеальной, но и с проблемами ему ничего не сделать. Он далеко, а мы в реальном мире. Может быть, однажды всё изменится. Может быть, однажды он окажется здесь, и наша общая дочь обретёт отца во всех смыслах. И физически, и эмоционально. Узнает его и полюбит. А я перестану задыхаться без него. Перестану быть настолько сильной, как сейчас. И время от времени чувствовать дрожь в руках при взгляде на Мадлен, что всё больше напоминает отца. Ей едва исполняется четыре с половиной, когда однажды я забираю её из родительского дома после работы, и Мадлен задаёт вопрос, которого я одновременно ждала и опасалась. Это вопрос об отце. Я готовилась услышать его. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Год за годом. И всё равно ни черта не готова.
– Мама.
– Нет, Мадлен. Мы не купим тебе чипсы, потому что я уверена, что как минимум пачку ты уже съела вместе с дедушкой, – я пристёгиваю дочь в автомобильном кресле на переднем сидении. – И скоро ужин. Мы уже столько раз говорили об этом.
– Я хотела не про чипсы.
– Сегодня я уже ничего не буду...
– Где мой папа? В садике у всех есть папы. Иногда за Джози и Лили приходят их папы, а не мамы, а Мэттью по утрам обычно привозит его папа. Я, правда, не хочу чипсы, мама.
– Мадлен, – я выпрямляюсь и смотрю на неё. Она смотрит на меня, как и всегда. Разве что чуть более сосредоточенно по сравнению с её обычным взглядом. Ничего не сделать, мне придётся всё рассказать. Так или иначе. В общих чертах. – Это сложно, но я всё тебе расскажу. Дома, не здесь. Мы не будем говорить об этом на улице.
По пути домой, даже будучи сконцентрированной на дорожной ситуации, я не могу не думать, что сказать Мадлен. Казалось таким простым поведать ей об отце, оказавшемся в тюрьме не совсем за дело, но так было лишь в самом начале. Когда Мэдди только родилась, да и недавно тоже, когда её заботили лишь насекомые и птицы, и по её мнению мне полагалось знать всё про животный мир. Но теперь ей почти пять. Не успею оглянуться, как она превратится в девушку, которой придётся рассказывать отнюдь не про флору и фауну, а про более приземлённые вещи, но одновременно они и сложнее разговоров о разных жуках в траве. Дома я, как обычно, отправляю Мадлен мыть руки и мою их сама, а потом завариваю себе чай. Мадлен его почти не пьёт. Только если я очень прошу, или если она болеет. Но зато воду она хлыщет литрами и без всяких увещеваний. Так что я приношу ей воду в её любимом бокале. Мадлен не знает, но он у меня от Арчера. Он подарил его мне, а ей он понравился. Из-за рисованных изображений чашек с кофе или чаем и конфет. Нас двое, а бокал один. Отныне я пью из него, только когда Мадлен спит. Или когда я дома, а она нет.
– Ты должна знать главное, Мадлен. Твой папа очень тебя любит и очень хотел бы быть с нами. У меня нет для тебя готовых ответов на всё, но он не космонавт, не улетел покорять Луну или что-то такое. Он на Земле, как и мы с тобой. Я всегда знала, что не буду врать тебе о нём. И дала ему это понять.
– Тогда где он?
Мадлен медленно моргает и дотрагивается до своих бирюзовых штанов. Она любит бирюзовый. Даже умоляла, чтобы я покрасила ей волосы. Хотя бы несколько прядей. И ревела, потому что я была тверда в отрицательном ответе. Я не собиралась отказывать. Или всё-таки собиралась. Потому что у неё волосы Арчера, и бирюза испортила бы впечатление. Как и любой другой цвет. Хотя Арчер наверняка бы не отказал. Когда я хотела спросить у него спустя несколько дней после истерики, Мадлен словно и думать забыла про то своё желание. Я набираю полную грудь воздуха, но он так тяжело проникает в лёгкие, что я не уверена, что им будет достаточно сделанного вдоха.
– В тюрьме. Он не плохой человек, Мадлен. Он...
– Работает там?
– Нет. Он мог бы, но это не так. Он... Там не только работают. Тюрьма это такое место, где люди, которое сделали что-то нехорошее, остаются на долгие годы. Их изолируют от хороших людей, от общества ради нашей безопасности. И...
– Мой папа кому-то сделал плохо?
Я сокращаю расстояние до дочери и касаюсь её руки. И снова совершаю глубокий вдох. Без него невозможно продолжать.
– Твой папа полицейский. Был полицейским. Ты уже знаешь, что они делают и чем занимаются. К вам в детский сад приходили два полицейских с рассказом о своей работе. Ты помнишь?
– Помню, – вспоминая, Мадлен хмурится, прямо как Арчер. Но её глаза наполняются влагой. Будущими слезами. С каждым словом там всё больше специфического блеска. – Они были в форме. В специальной форме. И говорили, что защищают нас, что ловят преступников, а потом суд решает, на какой срок они отправятся в тюрьму. Я не понимаю. Если папа тоже был, как они, тогда почему...
– Кое-что случилось, и он признал вину. Он не был обязан это делать, но он... Он не мог по-другому. Его зовут Арчер. Твоя фамилия, Мадлен, это его фамилия, и он придумал твоё имя.
– Как он мог его придумать? Он меня видел?
– Никогда, – качая головой, почти беззвучным голосом признаюсь я. – Только снимки, когда ты была внутри меня. Их делают при помощи специального аппарата. Когда ты уже спишь... – я на секунду зажмуриваю глаза, чтобы прогнать слёзы. Мне достаточно слёз Мадлен. Если мы обе будем плакать, я не смогу закончить. А закончить необходимо. – Когда ты уже спишь, я целую тебя за него. Ты не всегда хочешь фотографироваться, но я фотографирую тебя так часто для него. Иногда мне кто-то звонит, и я ухожу в другую комнату. Это потому, что звонит твой папа. Он любит тебя, Мадлен. Он бы отдал многое, чтобы поговорить с тобой. Услышать твой голос и быть частью твоей жизни. Но он не хочет этого, будучи там.
– Он там навсегда?
– Нет.
Мадлен отворачивается и молчит. Я замечаю слёзы, что стекают по её правой щеке, но не предпринимаю ничего, чтобы их вытереть. Я даю дочери время. Возможность что-то обдумать. Она недостаточно взрослая. Однако не глупая. И преимущественно послушная. Наша с Арчером дочь не могла получиться глупой. Наконец она говорит, не поворачивая головы.
– Взрослые иногда врут.
– Не я. И не когда дело касается тебя, Мадлен.
– Сколько мне будет, когда его отпустят?
– Чуть больше двадцати четырёх.
– Это много?
– Не слишком много.