Люблю тебя долго

Часть 4

Мадлен переводит взгляд обратно ко мне. Взгляд, наполненный страхом. Я не могу рассказать ей всё. Не в ближайшие годы. У неё должно остаться детство. Я не хочу нанести ей травму, чтобы лет через семь вести её к психологу и прорабатывать невидимые раны. Но если она уже боится отца, потому что и крох информации достаточно... Арчера это убьёт.
– Ты любила папу?
– Любила. И люблю до сих пор. Он моя настоящая любовь. Я его жду. Я не могу объяснить тебе это чувство, чтобы ты поняла уже сейчас, но со временем ты поймёшь сама. Когда встретишь своего человека. Когда захочешь быть с ним всегда, что бы ни было.
– Я должна буду с ним общаться? Он же мне...
Никто. Чужой. Эти слова так и напрашиваются. Мадлен уже знает, что не должна общаться с незнакомцами и уж тем более уходить с ними. Что у меня только одна подруга, и остальным, кто может так сказать, верить нельзя. Что в саду нужно держаться рядом с воспитателями и другими детьми, а если что не так, сразу сказать взрослым. Мы говорили о многих важных вещах, ещё когда Мадлен было три, и периодически я повторяю это.
– Нет, ты не должна. Но я надеюсь, что ты захочешь узнать его, Мадлен, и всё сложится. Это важно для меня. Я хотела бы, чтобы мы были семьёй. Не только мы с бабушкой и дедушкой твоя семья, но и твой папа. С определённого времени он рос без родителей, и...
– Почему?
– Потому что... У его мамы были... личные проблемы. Иногда, когда родители не справляются с воспитанием, специальная служба забирает ребёнка. И когда нет иных родственников, или они не хотят брать его к себе, он живёт в специальном учреждении до совершеннолетия.
– Папу забрали?
– Да. Он мало рассказывал о том периоде. Это неприятная тема, понимаешь?
– У тебя есть фотографии с ним? – моргая, Мадлен касается волос. Нервный жест, передавшийся от отца. Лучше это, чем если бы она чесала себя, как в своё время делала я. – Я бы хотела посмотреть.
– В телефоне.
– Я могу уйти с ним в свою комнату? Я хочу посмотреть одна. Если кто-то позвонит, я сразу выйду.
– Можешь, Мадлен. Но через сорок минут мы будем ужинать, и я позову тебя, когда всё будет готово.
Я дарую Мадлен необходимое ей сейчас уединение. Для звонка Арчера ещё в любом случае рано. И он не всегда звонит каждый день. Но раз в неделю точно. Иногда получается и три, но крайне редко. Чаще два или один. Этим вечером вызов из тюрьмы так и не поступает. Я ложусь спать с Мадлен в её узкой по сравнению с моей кроватью. Дочь просит остаться и поцеловать её от имени Арчера в открытую. Она шмыгает носом, потому что заплакала, произнося это. Последнее фото, что она смотрела, осталось открытым. Снимок Арчера, сделанный мною за столом поздно вечером. Он только пришёл со смены и ел просто хлеб, пока я разогревала пасту, наотрез отказавшись давать ему её холодной. Он выглядел уставшим и сидел в одних джинсах, а скинутая рубашка свисала с колен. Он и был уставшим. Но позже он любил меня в постели. Засыпая, окружив Мадлен крепкими объятиями, я надеюсь, что Арчер непременно позвонит завтра. Он должен знать, что теперь она знает про него максимум возможного, всё, что я сочла нормальным рассказать ей в её годы. Но он не звонит. Ни завтра, ни в следующие пять дней. Я становлюсь тревожной. Паника накатывает приступами, то отступая, то возвращаясь обратно. Но я знаю разных людей, а они знают ещё людей. Я начинаю звонить и просить, мне что-то обещают, но ничего не происходит, и тогда я звоню снова, напоминая о себе и спрашивая, нет ли известий. Напрямую в управлении тюрьмами мне ничего не скажут. Мадлен много торчит у телевизора, пока на протяжении пары дней, взяв отгулы, я сижу с телефоном и на телефоне. Однажды я захожу в гостиную проверить её, и на экране как раз идут новости. Говорят что-то о крупном аресте, произведённом ФБР, в рамках которого за решёткой оказались и главари некоего преступного сообщества, и что наблюдение за ними велось несколько лет. Точно не самая подходящая передача для просмотра ребёнком. Я беру пульт и переключаю на канал с мультфильмами. Но даю понять Мадлен, что это ненадолго.
– Скоро заедет бабушка и повезёт тебя на занятия, а потом в бассейн.
– А ты с нами не поедешь?
– У меня есть дела, Мадлен.
– Что-то случилось?
– Нет.
Я впервые вру собственной дочери. Может, ничего и не случилось, но чувство совсем иное. От него резь в груди и боль в животе. Если что случилось, я не переживу. Но мне придётся пережить. Ради дочери. Мадлен недоверчиво смотрит на меня. Не верит. Я ощущаю флюиды этого в воздухе. Она совсем отворачивается от экрана.
– Почему ты не рассказываешь?
– Потому что я ещё ничего не знаю. Это из-за папы. Я пытаюсь узнать. Но ты дома не останешься.
– А если ты узнаешь, пока меня нет?
– Я сразу же позвоню бабушке. Обещаю.
Я перепроверяю рюкзак Мадлен. Карандаши, тетрадь, ручка, купальник, полотенце, шапочка и очки для бассейна. Всё на месте. Мадлен сама выключает телевизор, когда в дверь звонят, и торопится открыть, но я иду с ней, чтобы прежде посмотреть в глазок, и только потом отпираю замки. Мама проходит в квартиру совсем немного.
– Ну что?
– Пока ничего. Совсем. Если что, я позвоню. Мадлен, я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя, мама.
В одиночестве на меня давит тишина. Я ничего не могу делать. Только продолжать сидеть с телефоном в руке. Минуту, полчаса, час. Пытка ожиданием худшая вещь на свете. Неизвестность как тьма, из которой не видно выхода. От сигнала входящего звонка я вся наполняюсь страхом. Звонит тот, кто знает больше людей, чем я. Он всё мне скажет. Что бы там ни было. Но...
– О нём нет сведений, – говорит он в трубку. – Как будто его и не существует. Его могли записать под другой фамилией или именем?
– Зачем?
Это не имеет смысла. Ведь не имеет же? Это не программа защиты свидетелей. Арчер просто... Но если он что-то знал... Или если что-то произошло... Он мог бросить меня? Он мог бросить нас с Мадлен и исчезнуть? Мой Арчер не мог. Но новый Арчер? Арчер, отсидевший уже пять лет и скрывающий многое? Новый Арчер мог?
– Не у меня вам об этом спрашивать, мисс Свон.
– Люди бесследно не исчезают.
– Исчезают, если подчистить базу. Попробую зайти по-другому. От даты рождения. Ещё позвоню.
Не может быть, нет. Так. Не. Будет. Мой Арчер не такой. Я поверю во что угодно. В то, что он пострадал, в то, что ему причинили вред, или что он сбежал, и это скрывают. И, если будет надо, если всё действительно подтвердится, я поверю и в то, что его больше нет совсем. Но в то, что он обрубил концы... Вдруг во входную дверь раздаётся звонок. Меня нет. Меня. Нет. Мне всё равно. Мадлен я точно всё собрала. Они не могли ничего забыть. Звонок повторяется, и я начинаю плакать. Сразу бурно, почти как ребёнок, разбивший коленку. Этот звонок как последняя капля после всех этих дней неизвестности. После того, как мне сказали лишь то, что Арчера словно и нет. Я не могу сдерживаться. Я так устала. Звонок звонит ещё раз. И я иду. Чтобы просто со всем покончить. Я открываю дверь, не смотря в глазок. Открываю и вскрикиваю. Арчер? Что он здесь делает? Он один. Он... уставший. Он с сумкой. Я бросаюсь к нему в объятия.
– Ханна.
Его всё тот же чуткий, но настороженный сейчас голос врезается в уши. Его незабытый запах заполняет лёгкие. Его сильные руки подхватывают меня. Это Он. Мой. В новой одежде. Но самой обычной. Майка, джинсы, серые кроссовки. Худее, чем раньше. И всё равно с твёрдыми мышцами под кожей, соприкосновение с которыми так ощутимо. Но он не может быть здесь. Он... Почему он тут? Он должен уйти. Я толкаю его от себя. Ещё не прошло двадцать пять лет. И половины срока пока не прошло.
– Что ты делаешь? – я ударяю его по груди. – Что ты сделал? Что ты...
– Прости, – он пытается схватить меня за руки. Я не даюсь и ударяю снова. В то же место. Но сильнее. Больнее. По его глазам видно, что больно. Но он не умолкает, а продолжает говорить. И всё громче с каждым словом, что как стрела, неотвратимо находящая цель. Моё сердце, которое никогда, ни на минуту не переставало ждать и любить. – Я не сказал. Было нельзя. Но меня отпустили. Навсегда. Всё кончено, – что он говорит? Чего было нельзя?
– Ты сбежал?
– Нет. Нет. Это я, детка. Твой. Насовсем. Всё было фикцией. Для вида. Я не мог сказать. Мне было безопаснее в тюрьме. Его семья могла отомстить. Не жена, ей на него плевать, и не дети, она их увезла. Но остальные. Теперь их нет, их арестовали. Они уже не выйдут.
Не выйдут? Это может быть тем, о чём я услышала по телевизору об аресте ФБР? Я оседаю на пол. Арчер мне врал. Врал, когда я прощалась с ним, и все эти годы. Я собиралась ждать его двадцать пять лет. Он мог сказать, что до этого не дойдёт. Мог. Слышится хлопок двери. Арчер опускается на пол рядом со мной и обхватывает мой подбородок, поднимая мне голову, чтобы я посмотрела на него. Нет.
– Не трогай меня.
– Ханна, послушай...
– Ты мне солгал. Солгал! Я сидела там, и ты мне врал. Я родила от тебя и...
Внезапно Арчер целует меня. Боже. От поцелуя в теле словно происходит замыкание. Я так долго этого не ощущала. Нервные окончания искрит. Волна тепла продвигается от места соприкосновения губ до самого живота. Всё, как раньше. И одновременно ярче. Я хватаюсь за Арчера руками и ногами. Я желаю его всего. Со всей его ложью и запахом пота, запахом дороги, топлива и песка. Песка, очевидного на его кроссовках, в которых он покинул тюрьму. Он подминает меня под своим телом. Тяжело опускается сверху забытым весом. И скользит рукой по моим волосам, пальцами между прядей, затрагивая и кожу головы. Я вдыхаю полной грудью. Впервые за очень долгий срок мне дышится легко.
– Прости меня. Прости меня, любимая. Я хотел, я так хотел сказать...
– Ты не сказал.
– О тебе не должны были знать.
– Пожалуйста, – срывается с моих губ, – пожалуйста, скажи, что больше не соврёшь. Что никуда не денешься. Я... – я плачу, мой голос срывается на шёпот, от которого болит горло. – Будь со мной. Пожалуйста.
Арчер двигается надо мной и на мне. Я дёргаю за его майку, желая, нуждаясь, срывая её вверх. Он поднимает руки, чтобы я могла её снять. Его тело предстаёт моему взгляду. Кожа целая, ни следа травм на груди или животе, никаких шрамов, но на предплечье, на левом предплечье чёрные буквы и цифры. Х & M 1987 2019. 1987 и 2019. Это мой год рождения. И год, когда родилась Мадлен. Это мы. Наши имена на его коже, вытатуированные навечно. Я не могу поверить. Но я верю. Потому что он наконец обнимает меня, как прежде, и я вижу всё в его глазах. Ответы. Безмерную любовь. Я так его ждала. И он здесь. Правда, здесь.
– Где она?
– Не дома. Но будет часа через два. У неё занятия и плавание.
У Арчера дрожит рука, пока он расстёгивает мои шорты, прежде чем сдвинуть их вниз вместе с трусиками. Его джинсы поддаются мне быстрее. Но они ужасные на ощупь. Дешёвые. Я знаю, что дешёвые. Я куплю ему нормальные. Завтра же. И всё, что он ещё захочет. Если не всё из его сохранившихся вещей ему пойдёт. Когда Арчер оказывается во мне, противоречивые эмоции в первое мгновение сбивают с толку. Счастье и агония. И агония, и счастье одновременно. Я влажная, хочу его, и он скользит в меня без боли. Но ощущать его то нежные, то мощные рывки напоминает о том времени, что я провела без него, обо всех тех ночах, когда я училась засыпать без него, а утром призывала себе на помощь всю свою силу воли, чтобы встать и начать новый день. Вот почему это не только счастье. Арчер толкается в меня снова и снова. И агония отступает с каждым толчком, с каждым движением его бёдер, что вновь сталкивает наши тела кожа к коже. Его дыхание частое, с глухими стонами. Они предвестник его скорого оргазма. Я обхватываю окружность предплечья поверх букв и цифр. И, скользнув ещё, сжав мой бок, Арчер кончает в меня. Хриплый стон перетекает в наш поцелуй. Я задыхаюсь от всего. От того, как Арчер двигается ещё и добивается, чтобы кончила и я. Мне не требуется много. Одно глубокое проникновение, и всё. Я цепляюсь за него. Не отпускаю. Не отпущу. Никогда. Больше никогда. Арчер перемещает руку мне к лицу, удерживая свой вес на другой.
– Я едва не забыл, какая ты красивая. Мы потеряли несколько лет, и я не знаю Мадлен, а она без понятия, кто я есть...
– Она знает, кто ты есть. Спросила на днях. И я рассказала ей главное.
– Мадлен плакала?
– Не слишком. Она восприняла нормально. Вот увидишь, она...
– Прекрасная. Я знаю, ты не могла воспитать её ужасно, – проникновенно шепчет Арчер. – Ханна, там я... Я не сидел тупо столько лет. Я нас обеспечу. Найду работу. Я переучился на аналитика информационной безопасности.
– Мы разберёмся постепенно, да? Ты не обязан заниматься этим прямо завтра.
– Да.
– Я тебя искала. Мне надо позвонить и сказать, что уже не нужно. И дам знать маме, а потом приготовлю ужин. Ты поешь.
Арчер сидит на кухне, пока я готовлю. Наблюдает. Даже почти следит. За тем, как я хожу, перемещаюсь, достаю посуду или столовые приборы и ставлю что-то на обеденный стол, на котором лежат рисунки Мадлен. Ничего особо выдающегося, но Арчер рассматривает их, а потом спрашивает, есть ли ещё.
– В её комнате. Но она ревностно относится к своим вещам и не позволяет кому-то лазить в ящиках её стола без её присутствия. Даже мне. Если я собираюсь стирать её постельное бельё, то она должна непременно видеть, как я его снимаю и застилаю новое, – я могу понять, что делают с Арчером эти слова, по его взгляду, который он опускает вниз к своим рукам. Я прерываюсь, убавляя газ под готовящейся на плите пастой, и подхожу к Арчеру. Я не заставляю его смотреть на меня, а просто говорю. – Ты не будешь как твоя мама. Не будешь Мадлен плохим родителем. Она знает, что ты назвал её, и знает, как ты её любишь, знает, что тебе нужны все те сотни фото и видео, что я делала, а она позволяла, когда стала достаточно взрослой, чтобы сделалось очевидным, что вообще-то она ненавидит фотографироваться. Она не знала, когда я просила, но теперь знает. Узнав о тебе, Мадлен попросила, чтобы я поцеловала её на ночь от тебя, пока она ещё не спит. Я делала это всегда, но лишь когда она уже спала.
– Так ты думаешь, что она покажет мне рисунки сама? – Арчер поднимает глаза. – Со временем.
– Я уверена.
Остаток времени до возвращения Мадлен Арчер проводит со мной в кровати. Мы просто лежим рядом другом с другом и иногда переговариваемся. Но говорю в основном я, а он слушает и начинает просматривать фото нашей дочери. Я рассказываю о снимках то, что могу вспомнить. Они разложены в хронологическом порядке с подписанными датами. От самого рождения и почти до нынешнего дня. Арчер иногда улыбается, но, когда улыбка превращается в грустную, я забираю у него альбом. На сегодня достаточно. Арчер придвигается ко мне вплотную и обхватывает рукой вокруг талии.
– Прости. Я расчувствовался.
– Ничего. Никогда не извиняйся за подобное.
– По-моему, открывается дверь. У твоей мамы есть ключи?
– Да, вообще-то есть. Ты...
– Можно поздороваться с ней в другой раз?
– Конечно.
Я выхожу в коридор. Мама как раз пропускает Мадлен вперёд. Та сразу же делится тем, что сегодня делала в бассейне, и как ей разрешили нырять больше одного раза. Я просила маму не говорить Мадлен об Арчере. Это моя работа, моя миссия, как матери, сказать дочери, что папа дома. Мама ставит рюкзак Мадлен на полку.
– Ну пока, мои девочки. Увидимся.
– Пока, бабуля, – мама обнимает меня, прежде чем переступить за порог. Её прикосновение равносильно словам, как если бы она произнесла их вслух. «Как я рада, что он жив и здоров, и что ты дождалась». Я запираю дверь, а когда поворачиваюсь к ней спиной, а к Мадлен лицом, она отодвигает ногой кроссовки своего отца, но задумывается об их происхождении почти сразу. – Мам. Чья эта обувь? Это... его, да?
– Его. Он вернулся раньше. Если ты хочешь, он в комнате. В моей комнате. Не в твоей. Он бы не пошёл к тебе без тебя.
– Ты сказала ему насчёт этого?
– Да.
Мадлен посматривает в сторону моей комнаты. Когда моя дочь о чём-то думает, она перекатывается с пятки на носок и обратно, а ещё упирает руки по бокам. Мадлен раскачивается, но недолго. Она решает что-то быстрее, чем обычно, если дело, например, касается вопроса, какие чипсы она будет, с крабом или со сметаной и зеленью. Мадлен находит меня взглядом точь-в-точь как у отца.
– Пойдём к нему.
И мы идём. Мадлен останавливается подождать лишь перед самой комнатой, но я киваю дочери. Она входит и впервые видит своего отца в реальном времени, а Арчер видит её. Это словно нереально. Словно сон. Нам всем просто нужно время. И всё будет хорошо. Сейчас или чуть позже, неважно. Важно лишь то, что впереди целая жизнь, чтобы любить друг друга долго.