Любовь без границ

Чувства, которых уже не скрыть

Вечер в офисе Agreste Group тянулся медленно. Большинство сотрудников уже разошлись, но в приёмной ещё горел свет. Нино, задержавшийся из‑за срочных писем, как раз складывал документы в папку, когда в дверях появился Адриан — усталый, но с тем характерным напряжением в плечах, которое Нино давно научился замечать.

— Всё готово? — коротко спросил Адриан, не глядя на него.

— Почти, — Нино потянулся к принтеру за последними листами. — Только вот это осталось подписать.

Адриан молча взял ручку, быстро пробежал глазами текст, поставил подпись. Движения чёткие, привычные — будто за ними не скрывалось ничего, кроме работы.

Нино помедлил, затем, словно решившись, спросил:

— Слушай… Я давно хотел спросить. Ты… всё ещё любишь Маринетт?

Адриан замер. Ручка застыла над бумагой. На секунду в его глазах мелькнуло что‑то резкое — не гнев, а скорее… боль. Но уже в следующее мгновение маска вернулась на место.

— Нет, — ответил он сухо. — Это в прошлом.

— Но ты постоянно о ней говоришь, — осторожно продолжил Нино. — То её эскизы, то правки, то…

— Потому что она работает на меня, — перебил Адриан, отложив ручку. — И делает это неплохо. Это всё.

Он встал, отошёл к окну, скрестив руки. В стекле отразился силуэт — строгий, закрытый, как всегда. Но Нино знал: за этой безупречной формой часто скрывается то, что Адриан не решается назвать вслух.

— Просто… — Нино подбирал слова, — ты так на неё смотришь. Иногда. Как будто не можешь решить, что с этим делать.

Адриан усмехнулся — горько, без тени веселья.

— Я хочу её забыть, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — По‑настоящему. Чтобы не думать, не вспоминать, не ловить себя на том, что жду её в коридоре, что замечаю, как она смеётся с Луизой, как рисует эти свои безумные эскизы…

Он замолчал. В отражении окна Нино видел, как Адриан сжал кулаки, будто боролся с самим собой.

— Но не могу, — продолжил он наконец. — Потому что она везде. В отчётах, в совещаниях, в этих чёртовых эскизах, которые я не могу не смотреть. В моей дочери, которая её обожает. В этом офисе, который пахнет её кофе и карандашами.

Голос дрогнул — едва заметно, но Нино услышал.

— Это не любовь, — Адриан снова надел маску. — Это привычка. Или вина. Или… что‑то ещё. Но не любовь.

— А если это всё‑таки она? — тихо спросил Нино.

Адриан резко обернулся:

— Если бы это была любовь, я бы знал. Я бы чувствовал. А я… — он запнулся, затем выдохнул. — Я просто хочу, чтобы она перестала быть частью моей жизни. Потому что иначе я никогда не смогу двигаться дальше.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, как невысказанные слова. Нино хотел возразить, напомнить, что нельзя просто стереть чувства, но знал: Адриан не слушает. Он уже принял решение. Даже если оно ранит его сильнее, чем он готов признать.

— Ладно, — Нино кивнул, поднимая папку. — Я всё подпишу и отправлю.

Адриан лишь махнул рукой, снова отвернувшись к окну.

А за стеклом, в темноте парижских улиц, мелькнул свет фар — и на секунду показалось, что это Маринетт уезжает домой, не зная, что в этот самый момент кто‑то пытается убедить себя, что она для него больше ничего не значит.

Адриан застыл у окна, глядя на огни Парижа, растекающиеся внизу, как расплавленное золото. В голове снова и снова прокручивался один и тот же вопрос — тихий, назойливый, будто застрявшая в памяти мелодия.

Неужели она снова начинает ему нравиться?

Он резко отвернулся от окна, словно город мог подслушать его мысли. Нет. Определённо нет.Он давно поставил точку. Давно решил, что чувства — это слабость, а слабости в его жизни быть не должно.

Но тогда почему…

Почему, стоит ему представить, что Маринетт больше не будет приходить в офис, не будет оставлять на столе недопитый кофе, не будет спорить с ним о силуэтах и цветах, внутри всё сжимается? Почему мысль о том, чтобы подписать приказ об увольнении, вызывает почти физическое отторжение?

Он вернулся к столу, машинально переложил бумаги — лишь бы чем‑то занять руки. Перед глазами всплыл её образ: как она наклоняет голову, когда внимательно слушает, как морщит нос, когда раздражена, как улыбается Луизе — искренне, тепло, без масок.

«Это просто привычка», — повторил он про себя. «Она давно часть рутины. Часть системы. Вот и всё».

Но система не заставляет сердце биться чаще. Система не оставляет послевкусие невысказанных слов после каждого разговора. Система не заставляет его задерживать взгляд на её руках, когда она листает эскизы, или прислушиваться к её смеху из приёмной.

Адриан сжал край стола. Почему он не может просто взять и вычеркнуть её из своей жизни?Ведь это было бы логично. Это сняло бы напряжение, избавило от постоянного внутреннего конфликта.

Но стоит ему мысленно произнести: «Я уволю Маринетт», — и что‑то внутри восстаёт. Не разум, не логика — что‑то глубже. Что‑то, что он не хочет называть.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить этот тихий голос. Это не влюблённость. Не может быть. Он не позволит себе снова пройти через это — через страх, через боль, через осознание, что чувства делают тебя уязвимым.

И всё же…

Когда вечером он случайно заглянул в приёмную и увидел, как Маринетт и Луиза сидят на диване, склонившись над альбомом, что‑то в груди дрогнуло. Луиза смеялась, Маринетт что‑то объясняла, её пальцы легко скользили по бумаге, а свет лампы придавал её профилю мягкое, почти нереальное сияние.

Адриан замер в дверях. На секунду мир будто остановился.

Может, дело не в привычке?

Он резко развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Потому что если бы он остался, если бы позволил себе ещё минуту смотреть на неё, то, возможно, уже не смог бы убедить себя, что всё это — просто работа.

***

Маринетт как раз собиралась покинуть офис — сумка на плече, пальто в руках, в голове уже планы на вечер. Телефон зазвонил в тот момент, когда она подошла к лифту.