Любовь без срока давности

2.2

Как отцу «повезло», Стефания прекрасно знала – сначала немцы расстреливали за связь с партизанами, но не дострелили, жив остался, а потом свои в лагерь отправили за пособничество оккупантам. Спасибо, командир отряда вступился за него, освободили, только совсем недолго пожил отец после этого освобождения, в пятьдесят третьем она его похоронила. Но разве тетушке Павле объяснишь? У каждого своя правда. Это Стеша еще с детства усвоила...

– Ба, бабушка, ты что там увидела? – голос Валдиса вывел Стефанию Вацлавну из задумчивости.

– Ничего. Так, вспомнилось. Дом наш старый, под Свенцянами, на хуторе. Сейчас это Швянченис в Литве, а когда я родилась, Польша была, потом Белоруссия, как раз мы в Минск и переехали, а после – Литва, не знаю, до войны туда передали или позже, да мне недосуг и интересоваться было. Я в 44-м, как Минск освободили, в школу пошла, потом в техникум, по распределению в деревню работать уехала, а там комсомольский призыв – на целину. Ну, я тоже сорвалась. Многие девчата ехали – и работать, и замуж выйти. Меня ничего дома не держало – отец умер, а мамы, – Стефания тяжело вздохнула и, промокнув глаза бумажной салфеткой, отвернулась от внука. – Мамы еще раньше не стало. – Она немного помолчала, потом негромко продолжила свой рассказ. – Как отца забрали, с ней горячка приключилась, доктор сказал – воспаление мозга, или что-то такое, той же ночью преставилась. Все просила ксендза найти, а где его найдешь, да и боязно мне было. Сорок седьмой год, какой там ксендз. – Стафания Вацлавна снова замолчала, поднялась с кресла, тяжело переступая, дошла до шифоньера и, открыв его, достала с верхней полки небольшую шкатулку.

– Вот, смотри, тут несколько фотографий есть, – она грузно опустилась на диван, приглашая внука сесть рядом и протягивая ему шкатулку.

С пожелтевшей от времени карточки на Валдиса смотрел парень в расшитой косоворотке, сапогах и в высокой барашковой шапке на голове и девушка в темном платье на пуговках и белой беретке на коротких волосах. На руках она держала девочку лет трех с пухлыми щечками и ручками и светлыми кудряшками. Сзади на фотографии стояла овальная печать – «г. Вильно. Фотография Блюмберга». Были еще две фотографии поменьше – на одной две девушки с косами, одетые по моде пятидесятых, на другой – мужчина в пальто и шляпе, примерно того же времени.

– Бабушка, это ты? – Вацлав взял в руки фото пары с ребенком.

– Да, с родителями. В Вильно ездили фотографироваться. Бабушка тогда так маму мою ругала, что сама по-городскому оделась и дите вырядила. Это, наверное, самое яркое мое детское воспоминание. Я фотографа испугалась и никак на руках у отца не хотела сидеть, а еще все норовила туфельки снять и бант. Вот и получилась на фото босая и растрепанная, а папа немного сердит.

– А это кто? – из шкатулки было извлечено фото с девушками. – Тоже ты?

– Да, перед отъездом на целину с подругой снялась, с Катюшей Огнивцевой. Мы с ней не разлей вода были – в одном доме жили, в школу после войны вместе ходили, она мне по русскому помогала, в техникум – тоже вместе, а потом она замуж вышла, поэтому в Минске оставалась, а я – на целину.

– А сейчас где она? – Валдис вертел в руках фото, словно надеясь получить из него информацию о судьбе неведомой ему Катерины.

– Не знаю, – пожала плечами Стефания. – Мы с дедом твоим на целине познакомились, там и расписались. Оттуда – в Ригу, к нему домой, в Минске всего день проездом были. Я тогда узнала, что в нашей квартире чужие люди живут, вещи все управдом куда-то в подвал вынес или на чердак, там все и пропало, ужасно расстроилась и никого искать не стала, сразу и уехала.

– Как же так, бабушка? – в голове Валдиса явно не укладывалось, как можно было выбросить чужие вещи, занять комнату...

– Очень просто. Папа умер, и хоть жилплощадь формально за мной осталась, кто ее беречь будет? Управдом так и сказал тогда: «Откуда, мол, мне знать, было, что ты с целины своей вернешься». И в самом деле, откуда? А там и альбомы были, и книги, и вещи наши, мебель. Старая, конечно, но для меня памятная. Инт велел не спорить с управдомом, я и не стала. Так три карточки только и остались, что с собой брала.

– Это дед? – Валдис подал бабушке последнее фото.

– Нет, отец мой, незадолго до смерти. Я тогда премию получила, пальто ему и костюм справила, а он сам в ателье сходил – сфотографировался. «Вот, говорит, внукам моим покажешь, какой дед у них был». Очень ему это фото нравилось. – Стефания снова замолчала, а потом тихо-тихо произнесла, – в том костюме я его и похоронила.

– Бабуля, дорогая, не плачь, – Валдис погладил старушку по плечу, не зная, что еще сказать или сделать. Он терялся от женских слез, тем более никогда не видел бабу Стефу плачущей.

– Прости, расчувствовалась, – Стефания Вацлавна собрала фотографии, аккуратно уложила их снова в шкатулку, встала и подошла к окну. Вечерело, в раскрытую форточку были слышны шаги спешащих по домам прохожих, шорох шин подъезжающих автомобилей, пахло цветами и хорошим табаком. Вот прошла девушка, оставляя за собой шлейф дорогих французских духов, пробежал, что-то громко крича, маленький Янис из соседнего подъезда – обычные городские звуки и запахи, но сегодня они почему-то сильно раздражали Стефанию Вацлавну. Ей хотелось в раздолье хутора бабушки Агаты, где и звуки, и запахи были совершенно иными...