Любовь без срока давности

3.2

Путевку принес сосед дядя Миша, член какого-то Коминтерна, но тетушка сначала не хотела ее брать – еще была свежа история с принятием Романа в пионеры, когда пионервожатая Люся отчитала его перед всей школой за «голубую кровь и потомственное дворянство». Она тогда много еще что наговорила про правящий класс, лишенцев, бывших и прочее, Роман старался не слушать, потому что было обидно и хотелось плакать, но он прекрасно знал, что нельзя показать свою слабость, особенно перед девочками, поэтому крепился изо всех сил. Это потом он всю ночь ревел в подушку и на другой день наотрез отказался идти в школу.

Ситуация разрешилась совершенно неожиданно – через два дня к ним пришел директор Исаак Абрамович и долго говорил с бабушкой, просил прощения и даже извинился перед Ромкой, сказав, что пионервожатая Люся в школе больше не работает. А еще через пару дней Ромку приняли в пионеры, одного – перед всей школой. Оказалось, что отец его одноклассницы Маруси работал в аппарате Берии, и девочка, придя домой, рассказала обо всем, что случилось в школе. А еще о том, что Ромка – сирота, его воспитывают тетя и бабушка. «А еще у него прадед был декабристом», – добавила она, и это решило исход дела. Исаак Абрамович был вызван «на ковер», а Люся уволена «с волчьим билетом». Все это Маруся под огромным секретом рассказала Ромке, когда они на большой перемене сидели на матах в спортзале, жуя один сухарь на двоих.

– Папа велел, если кто тебя обижать будет, чтобы сразу ему сказал, – девочка радовалась за друга, но сам Ромка отчего-то не ощущал никакой радости ни от того, что все разрешилось, ни от того, что его приняли в пионеры. С одной стороны Роман хотел быть, как все ребята, ходить в походы, петь песни у костра, прыгать с парашютной вышки в парке Горького и сдать нормы БГТО, с другой – где-то в глубине души он чувствовал, что что-то тут не то, а после того, как арестовали деда, и подавно. Той ночью все думали, что Ромка спит, а он не спал и все видел и слышал. Было страшно и почему-то обидно, и хотелось плакать. Ромка знал, что дед хороший, и ничего плохого сделать не мог. Он очень надеялся, что деда скоро выпустят, но прошло уже шесть лет, а тот так и не вернулся. Бабушка говорила, что Ромке лучше не вступать в пионеры, но не объяснила – почему.

В лагерь он тоже ехать не хотел, и бабушка была против, но тетя Даша настояла. Она говорила, что Ромке надо отдохнуть, да и соседа обижать не стоит. «Он может не так понять», – объясняла тетушка, и с этим доводом бабушка согласилась.

Ехали всю ночь на жестких деревянных полках. Ромка никак не мог заснуть, ему было холодно и неуютно. Зато в лагере мальчику понравилось – большой деревянный дом, кровать с панцирной сеткой, на которой можно было прыгать, спортивные соревнования, разные кружки, речка Молчадка. Ребят было немного, и русских только двое – он сам и семилетний Владлен. Все остальные были детьми иностранных коммунистов[1]. Ромка подружился с мальчиком по имени Юлий, словаком, приехавшим вместе с младшей сестрой Валей. Он очень смешно говорил по-русски, зато понимал французский, на котором сам Роман благодаря маме и бабушке объяснялся абсолютно свободно.

Двадцать второго июня их отряд должен был ехать в Минск на экскурсию. Им обещали показать город и аэропорт, но утром на линейке вожатый Миша сообщил, что экскурсия пока отменяется, а после обеда всех собрали в Клубе и зачитали речь товарища Молотова. Некоторые мальчишки радостно запрыгали и закричали: «Ура, война, бьем фашистов!», но на них зашикали, и веселье быстро улеглось.

Ромка не радовался – он много раз слышал от деда, что война – это страшно, это кровь, боль и смерть, и понимал, что радоваться точно не стоит – деду можно было верить, он прошел и японскую, и германскую, и гражданскую.

Детей стали срочно готовить к отправке домой, и утром двадцать третьего самых маленьких отвезли в Минск. Остальных должны были отправить на другой день, но ночью начался настоящий ад. Рев самолетных двигателей перекрывал все шумы, бомбы рвались с чудовищным свистом, горело, казалось, везде, и некуда было спрятаться от этого шума и огня. Роман сам не помнил, как очутился под обрывом на речке, но именно там его нашел вожатый Миша, обходивший после налета окрестности в поисках тех, кто уцелел.

На следующую ночь четверо старших ребят пешком отправились в Москву, остальных должны были вывезти в безопасное место, но никому из них не удалось добраться, куда собирались. Война – жестокая штука. Из четверых старших в живых осталось двое, из тринадцати оставшихся в лагере уцелело четверо.

Телефонный звонок прервал размышления Романа Сергеевича, вернув его к реальности.

– Дядя Ромушка, привет, ты на дачу не собираешься? – звонила еще одна Ольга, племянница. У них была не сильно большая разница в возрасте, но «дядя Ромушка» было, скорее, имя собственное. Так звали его и Ольга, и ее муж, и даже их дочь Аглая.

– Нет, наверное, Катюша неважно себя чувствует, – ответил Роман Сергеевич, подумав о том, что надо бы, наверное, съездить, посмотреть, как их дачный домик пережил зиму.

– А как вообще дела? Помочь чем? – Оля неизменно предлагала свою помощь, хоть и сама была уже немолода.

____________________________________

[1] Под Новоельней был пионерский лагерь детей иностранных коммунистов-политэмигрантов.