Любовь без срока давности

4.2

Чувствуя, что заснуть все равно не сможет, Кристиан взял мобильник и набрал телефон оператора. Петер тоже не был ранней пташкой и наверняка еще не спал.

– Привет, дружищие, не разбудил? – спросил на всякий случай, когда в трубке послышался не слишком бодрый голос друга.

– А ты на часы посмотри, – буркнул приятель.

– Только не говори, что в час ночи ты уже спишь, – поддел Крис Петера, прекрасно зная, что раньше двух тот никогда не ложился.

– А я и не спал, – многозначительная пауза должна была дать понять Кристиану, что позвонил он не вовремя.

– Так мог и не отвечать, раз занят, – Крис положил трубку на стол и включил громкую связь, чтобы освободить руки – очень хотелось курить.

– Ну ты ж не отстанешь, а раз звонишь в такое время, что-то важное, – голос Петера стал уже вполне бодрым и даже заинтересованным. – У Келлера был?

– А то. Был, поговорил, он мне даже все документы отдал, а там и фото есть, и еще много чего интересного, – кивнул Крис, забыв, что друг его не видит. – Сдал старик, я даже не ожидал. Впрочем, он намного старше моего отца, когда Беата родилась, ему чуть ли не полтинник исполнился, но все равно как-то, – парень немного помолчал, подбирая слова, – в общем, он как мой дед – в кресле, в пледе, но коньяк стаканами хлещет.

– Служить в Штази и не пить, думаю, невозможно, – поддакнул Петер, – работа у них нервная. Я тут недавно русский фильм смотрел про КГБ, так они там постоянно пили водку или коньяк и курили пачками. Думаю, наши тоже.

– Ну да, пожалуй, главное, что он мне много материала дал. Даже фото есть старого Тео, в 43-м в Минске. И дом этот до сих пор стоит.

– Круто. Значит, туда и надо ехать, – сразу решил Петер, – найдем дом, узнаем, кто там жил, куда уехал.

– И как ты себе это представляешь? – попытался поубавить энтузиазм товарища Кристиан. – Приехали такие двое немцев в Минск, пришли в что-там-сейчас-находится, здрасти, это мы, а где тут у вас жила в войну такая-то? Да они нас на порог не пустят, а если и пустят, и даже выслушают, вряд ли что-то скажут. К тому же, по словам Келлера, девушка приехала в Минск из Москвы. Надо искать местных, кто бы нам помог.

– А через посольство? – не унимался собеседник. – Им уж точно не откажут.

– Кому мы там нужны? Вот если у того же Келлера есть там знакомые или еще у кого, – задумчиво проговорил Крис, что-то прокручивая в голове. – Стоп. Идея. Помнишь, в прошлом году на фестиваль приезжали студенты из Москвы? Я был занят курсовой и мало с ними общался, а Рената с киноведческого была у них переводчицей.

– Кудрявая такая? Знаю и даже знаю, через кого к ней можно подкатить. Все, давай спать, завтра займусь Ренатой, а то у меня глаза закрываются. Пока.

– Счастливо, – Кристиан нажал на отбой.

Спать все еще не хотелось. Достав из шкафа электроплитку и джезву, он сварил себе кофе и еще какое-то время посидел перед монитором, перескакивая с сайта на сайт в поисках неизвестно чего, потом выключил компьютер, открыл ящик стола, где лежали дневники старого Тео и вытащил наугад одну из тетрадей в коленкоровой обложке.

Из дневников барона Кристиана-Теодора фон Кнорринга

21 октября 1938 года

Восемнадцать лет. ПапА говорил, что это самый цветущий возраст, только я чувствую себя стариком. Германия давит на меня. Зачем мы уехали из Парижа? Так хочется снова оказаться там, побродить по Елисейским полям, подняться на Монмартр. Там дышалось полной грудью. А тут... И поговорить не с кем, матушка все болеет, Конни еще мал, с папА у меня нет сейчас откровенности. Как переехали, так и нет. Зачем он служит наци? Не понимаю. Я вообще не понимаю иногда, кто я. Кнорринги всегда России служили, я православный, хоть и не хожу в церковь. В душе я Бога чту и молюсь, когда тяжело, да и в высшие силы верю, но здесь нет нашего храма, к которому привык, вот и все. Так я домашним объяснил, хотя в этом есть некое лукавство, это наедине с собой можно признать, но что делать, если в голове и в душе – полный сумбур, и от молитвы легче не становится.

Немцы все лютеране или католики, но я не немец, черт возьми. Немцем себя не ощущаю, особенно пообщавшись с наци. Может, стоит ослушаться отца и все-таки вернуться в Париж?

9 ноября 1938 года

Теперь и в Париж не поедешь. Хотя это убийство фон Рата[1] кажется мне странным. Именно так выглядят провокации, но, наверное, лучше об этом не думать, а то неизвестно, до чего додумаюсь.

21 ноября 1938 года

Михайлов день. Всегда чтил этот праздник и был в церкви. Но не теперь. После всего. Йозеф, Берта, малышка Сара. За что так с ними? Их отец всего лишь портной. Даже не банкир или владелец магазина. Он шил мне последний костюм, а Конни, ожидая в приемной, играл с Сарой. Улыбчивая куколка с черными кудряшками. Десять дней назад их убили. Ни за что. А Бог все это видел и не остановил. Почему? Если потому, что их предки когда-то распяли Христа, то это чудовищно. Он милосерд. Нас всегда так учили, Он не может мстить. Или может? Тогда как верить?