Любовь без срока давности

Глава пятая

Москва

ул. Правды, д. 2а

Июнь 2019 года

Весь май выдался у Ольги Федоровны Певницкой суетным и хлопотным. Сначала праздники, потом диссертационный совет, сессия – в свои почти семьдесят пять она еще преподавала, правда, курс уже не вела, да и на защите диссертаций выступала чаще всего рецензентом. К тому же по погоде болели то ноги, то голова, поэтому, едва в начале июня немного потеплело, Ольга забрала старших Чернышевых и вывезла их на дачу. И дяде Ромушке, и его Катюше был полезен свежий воздух, да и сама она отдохнула с ними несколько дней, прежде чем снова впрячься в обычные будничные заботы.

За всем этим Ольгу Федоровну долгое время не оставлял в покое разговор, который сама же и затеяла, предложив Роману Сергеевичу принять предложение белорусов, вернее, фраза из этого их диалога – почему мама так и не поехала после войны в Минск. И еще одно – почему и сама она не сменила фамилии по замужеству (документы о браке были, Ольга Федоровна их видела), и дочь, то есть ее, Ольгу, записала на свою девичью. Отчество в метрике стояло, и отец указан, тем не менее, Ольга стала Певницкой. Она ничего не имела против своей фамилии, даже оставила ее, выйдя замуж, и раньше этим особо не заморачивалась. Лишь теперь, после смерти матери перебирая ее письма и тетради, подумала, отчего так получилось, вот только спросить уже было не у кого.

Добравшись по пятничным пробкам домой из института, Ольга сделала себе чаю и, устроившись в кресле-качалке на балконе, открыла картонную коробку с письмами и тетрадками матери. Это были не дневники в обычном понимании, а какие-то заметки, записки без числа, цитаты из книг, телефоны и адреса, причем, порой записанные так, что разобрать сложно. Мария «Гастроном» или Бор. Петр. книги, или НП воен. – кто все эти люди или что это вообще такое? Собственно, и в мобильном телефоне матери контакты были обозначены примерно так же, и, приглашая людей на похороны прабабушки, Олина внучка Варя просто говорила: «Здравствуйте, я правнучка Варвары Павловны Певницкой». Если по голосу абонента было понятно, что такого человека он знал, разговор продолжался, а когда собеседник удивленно спрашивал: «А кто это?», Варя извинялась и вешала трубку.

Полистав несколько тетрадей, Ольга нашла ту, где были записаны адреса и телефоны в Минске, и поняла, что она взваливает на плечи дяди и племянницы задачу маловыполнимую – если современные названия улиц еще можно было посмотреть в интернете, то телефоны найти вряд ли получится, а значит, и тех людей – тоже. «Ладно, не найдет никого, хоть посмотрит, где мама жила, если этот дом еще сохранился. Адрес-то есть на конверте, и адрес техникума тоже. А люди… – Ольга задумалась. – Если мама не хотела их искать, да и они ни разу за столько лет не объявились, значит, и не стоит».

Ольга открыла небольшую коробочку с наградами матери – партизанская медаль, за Победу над Германией, орден Отечественной войны, несколько юбилейных медалей. Надевала их мама очень редко и на встречи с фронтовиками не ходила, как ее дядя Ромушка ни звал, а девятого мая всегда плакала одна в своей комнате, когда думала, что ее никто не видит. Шумного застолья с песнями не любила и смотреть салют тоже. Ольга знала, что мама была в партизанском отряде, связной, потом вроде учила там детей, которых в лес с родителями ушло довольно много, вышла замуж, а когда забеременела, и муж погиб на задании, ее отправили на Большую землю самолетом. Было это весной 1944.

Про отца она Ольге почти ничего не рассказывала, только что смелый, добрый, звали Федором. В партизаны попал из лагеря и, хотя воевал хорошо – на счету его группы восемь подорванных эшелонов – но ни одного ордена или медали не получил. Все наградные реляции комиссар отряда заворачивал с резолюцией «бывшим пленным наград не положено». Фотографии его у матери тоже не было, только несколько рисунков. И, судя по этим рисункам, Ольга была на отца похожа.

Лет пять назад (мама еще была жива) ее дочь Аглая нашла в интернете на каком-то ресурсе, посвященном Великой Отечественной, сведения о Федоре Воронихине. Там даже было указано примерное место захоронения. Но новость эта маму не обрадовала, ехать на могилу мужа она отказалась, и поиски сами собой заглохли. Аглая, правда, попыталась подать запрос в архив и в военкомат, но ответа не получила.

Ольга аккуратно закрыла коробочку, положила ее на стол и достала тоненькую пачку перевязанных выцветшей розовой ленточкой писем. Последнее датировалось июнем 1941 года. Мама писала еще на старый адрес, в Мансуровский переулок, где Певницкие жили раньше. Сюда, на Правду, они переехали, когда Оля уже училась в школе. Сначала жили в двенадцатиметровой комнате, потом – в другом подъезде, и комната была уже двадцать метров, а когда родилась Аглая, соседка, работавшая в райисполкоме, помогла им получить эту отдельную квартиру. В маленькой комнате жили мама с бабушкой, а в большой – Ольга с мужем и дочкой. Тогда квартира казалась Ольге небольшой и тесной, а сейчас, когда остались они тут вдвоем с мужем, – большой, пустой и гулкой. Муж ее – Максим Андреевич Петровский – ныне профессор и доктор наук, преподавал в том же институте, даже на том же факультете, что и Ольга. Собственно, поэтому она и не сменила фамилию, когда они расписались.