Любовь безответная

ГЛАВА 5.

У левого катка гусеничного трактора, порыжевшего от времени, два тракториста натягивали новую гусеницу.

Трактор ровно пыхал выхлопной трубой, похрапывая богатырём в лёгкой отдыхающей дрёме, играючи перебирал поршнями. Через равные промежутки времени, получая чуть большую дозу соляра, он вздрагивал, сбиваясь с ритма, пускал сизый дымок в вечернюю прохладу осени.

Исполин отдыхал, готовясь вновь выйти в пахучее безбрежное поле.

Из открытых настежь дверей строения амбарного типа доносились голоса:

– Зря тягаетесь столь, ещё звено добавлять надо – там их связка в углу за лемехами.

Другой сиплый с ехидцей:

– Да ты, Алексей Иванович, что, не видел, как канат в праздники перетягивают? – упрись в каток-то – порвёшь только разве.

Снова молодой – петушком в растяжку:

– Порвёт… Ещё в Озёрном, говорят, рвал одной – до сих пор боком ходит. – И к тракторным трубным хлопкам примешался человеческий – взахлёб с кашлем.

И снова первый, урезонивающий:

– Постеснялись бы, смеётесь-то над кем… жеребчины – лучше помоги кто.

Старший из них, видно Алексей Иванович, заострённым концом шкворня, продетым в крайние отверстия соединяющихся звеньев, тянул за другой его конец, пытаясь выровнять, чтобы затем, выбивая его пальцем, соединить гусеницу окончательно.

Его хлопчатобумажные выпачканные штаны приспустились, а поднявшаяся от натуги на плечах вместе с рубашкой куртка, оголила верхнюю часть белой поджарой ягодицы с резко обозначенными нижними позвонками натруженного хребта.

Молодой, лет двадцати пяти крепкого сложения тракторист, осторожно бил кувалдой в тупой конец шкворня. Не обращая внимания на реплики и насмешки, они сноровисто делали свою привычную работу.

– Держи, Колька, а я натяну её трактором,– чуть ударишь только…

Алексей Иванович привычно сел за рычаги и, не отрывая глаз от рук парня, рыкнув газом, плавно натянул гусеницу.

– Держи так… бей, бей… Родилась, так её… – глухо пробасил старший, выбираясь из кабины и, даже не глянув больше на злополучную гусеницу, отёр ветошью руки, привычно поддел на место брюки, глянул в небесную синь осеннего неба, забасил в дверь:

– Иван! Что гостей не встречаешь, иди, к нам тут начальство прикатило – и чуть опнувшись, пропуская механика, провалился в амбар.

– Иван Степанович Вольнов – почёт и уважение вам,– представился своей скороговоркой механик, протянув парторгу большую натруженную руку. – Это хорошо, что заглянули, хозяйство наше посмотрите, с людьми покалякаете, оно всё так-то легче трудиться – при этом он небрежно кивнул в сторону площадки с тракторами, обильно заросшую по краям бурьяном.

Амбар-кузница, а вместе комната отдыха трактористов. На скамье вдоль стены и на опалубке горна умащивались механизаторы. Поздоровавшись, Лыков окинул взглядом убогое продымлённое помещение.

– Вот он, «опорный хребет» современного хлебопашества – что осиное гнездо, упряталось в заросли полыни и амброзии – в каком-то оцепенении с грустью думал парторг, глядя на всё это.

Воображение Ивана Кузьмича всегда рисовало крестьянина грузным, крепко вросшим в землю среди золоторосной лазурной сини полей, с разумной лукавой искоркой в глазах, готового своей уверенной неторопливостью объять просторы и дали, вечность крестьянской жизни.

Какая же тут лазурь – бурьян, грязь, убогость и крестьянин худ, лицом тёмен, да неужто и мысли стёрлись – и, не дав заговорить механику, глядя прямо в чьи-то любопытно-лупоглазые молодые глаза, хлестанул в души:

– Сонный мир – не бригада… Всё святое – бурьяном заросло… Осталась тень жалкая. Скажите мне, Алексей Иванович, Вы, Александр Тимофеевич, можно так дальше жить, работать? – и еле сдерживая себя, пристыдил рассудительнее,– или руки стали другими, совесть, небось, по ночам мечется… Не мне бы вам, старым хлеборобам указывать на всё это,– Парторг показал на тусклое оконце, сквозь которое на притихших людей с затаившимися муками пробивался чахлый солнечный луч.

Механик Иван Степанович всё удивлённее глядя на парторга, поднял обе руки, как бы отгораживая, защищая товарищей, заговорил торопливо:

– Да что вы так нас, Иван Кузьмич, да мы… что мы хуже людей? Не так уж и плохо сработали, да поправим всё, приберёмся.

– Не лебези ты, Иван, – кончай… пусть жалит,– вращая белками глаз, дёрнув вверх-вниз остриём кадыка, хрипнул Алексей Иванович, но тут же продолжил рассудительно:

– Мы тоже сказать могём – на то пошло раз, и скажем. Перед войной Гаврила Трудников, как счас помню, хоть ишо мальчонком был – в борозде помер – так он прямо говорил: «Умру, а первого места не отдам», – на лошадях пахали тогда. А вон Сенька – внучёк его в хлебоуборку под комбайном средь бела дня, как сурок дрыхнет. Вот и ответьте нам, тёмным, почему так пошло? Да вот и наши молодые соколики,– старый тракторист, вскинув подбородок, резнул взглядом приютившихся у кузнечного горна,– сколько можно ехать на нас…