Любовь безответная

ГЛАВА 6.

Бессонная, свалявшаяся ночь перед судом вытолкнула Лугова в рань-прирань подальше от людских глаз – в тишину глухого приречья. Как он ни прятал, ни гнал прочь, ни убеждал себя в том, что вся эта затея с судом над ними обычная суета-сует – не удержался, выпустил джина, засуетился: занырял мыслью в затхлую, непролазную глушь бесконечных терзаний.

Молча, воспринял он решение правления о передаче должности управляющего отделением своему механику Вольнову. А на парткоме не выдержал. Заскулило щенячье самолюбие, не стерпел несправедливости – высказал, что думал: не для того он член партии и всю жизнь, как один день, проработал в колхозе, чтоб делать из него посрамление в назидание другим. Осуждать так без всяких учётов и подсчётов, как есть, по полной партийной совести… Ишь как Бобров повёл теперь:» Заслуживает самой строгой меры, но учитывая…» Привыкли воспитывать всех и вся, выворачивать изнанкой каждое дело, пусть там где-нибудь перед своими юлит и изворачивается… И вновь, который уж раз его память перебирала вчерашнее разбирательство, пытаясь освободиться от въевшихся ячменной шелухой засусоленных мыслей.

Дорожка серой змейкой выскользнула из холодной луговины, светлей, повилась отлогими приречными буграми. До слуха доносилось ленивое тявканье хуторских собак, совсем близко резкие гусиные вскрики. Вся луговина полнилась нескончаемым тягучим рёвом с колхозных скотных дворов.

Словно запнувшись, Лугов остановился.

– Куда? Зачем несёт его… управятся теперь без него, всё будет идти своим чередом, какая разница – Лугов, Вольнов… развернувшись, он несколько минут вслушивался ещё, брезгливо рассмотрел очертания хутора, где тёмной глыбой встало здание клуба. Именно там предстоит ему вновь испытать свою непонятно в чём провинившуюся совесть.

– Да кто разберётся в этом чертополохе, кто кого поймёт по совести, кто правду скажет? Э, да что там.., – сделал мысленно заключение Лугов и на отяжелевших ногах побрёл обратно, продираясь сквозь рваную сырость сгустившегося в утре тумана.

-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-

Прошу встать! Суд идёт! – Резнул, как пилой по железу, ломкий женский голос в полупустом зале.

Всё ожидал Лугов от суда, но, чтоб истцом оказалась Шустова Ирина, как «снег на голову» – надо же оказаться такому,– растерянно недоумевал он, притупляя в своём сознании суть происходящего.

До него эхом доходят слова:

– Гражданское дело… по иску… преступно-небрежное… Он внимательно следит за каждым взглядом, движением Ирины, ему не хочется отвлекаться, даже шевельнуться: чувствует, как от виска скатывается капелька холодного пота, на губы ползёт беспричинная улыбка…

В дверях из-под притолоки трубит знакомый голос ветерана Степана Пантелеевича Донцова:

– Можно, аль как? За ним сутуло шаркает к передним сиденьям старик Тимофей Смекалов, кто-то ещё. В углу завозились, заговорили механизаторы, на них зашикали, и стало тихо-тихо… даже слышно, как першит в чьих-то прокуренных лёгких.

Черноволосый молодой прокурор то и дело наклоняется к Ирине, брызгая кипящими масляными глазками, выжигая женскую сердечную теплоту. Лугов видит, как в ответ похлопывают её тяжёлые ресницы, вздрагивают, растягиваются в улыбке припухлые яркие губы, выбелив сумрак зала ровным рядом зубов.

Негодуя на петушистого прокурора, Лугов пытается слушать показания свидетеля от технадзорной комиссии, рассыпавшегося цифрами нанесённого ущерба подсудимыми колхозу и государству, наставлениями о порядке хранения техники…

Внутреннее состояние Лугова окончательно отвернулось от чуждой ему несправедливости. Именно несправедливость уводила его, выталкивала из реального состояния: слушать процесс, мучиться угрызениями совести, казнить себя за совершённые проступки…

Его взгляд вновь воровито, серой мышью пробегает по скрасневшим щекам Ирины и надолго шмыгает прочь в бездонную прохладу прошлого: то он сноровисто скачет на разгорячённой лошади, то впервые с трудом удерживает плуг или, обливаясь едучим потом, налаживает лобогрейку; он отчётливо слышит даже до боли знакомый ему шум поля, ощущает запах духмяной хлебной половы…

Отшатнувшись от навалившегося теплом прошлого, он не гонит прочь воспоминания, а лишь приближает их по времени, то обобщая, то вновь вспоминая детали.

– Отшумело время, что хлебное поле, радуясь тёплому дождю и солнцу, не прячась и от грозы с ветром, – вспоминает Лугов, – два года, как умерла жена Марина. Жили дружно, скромно, двоих детей вырастили. Трудились с зарёй. Любил ли он? Скучал, не видя её, во всём помогал. И на тебе – в полгода не стало, как сгорела. Разбита надёжная ладья жизни…

– Прошу говорить по существу, ответчик Донцов,– обрывает воспоминания Лугова властный голос судьи. Он пытается вновь вслушаться, что говорит его бывший механик, друг его сына Петра, но мысли теперь переносят его к сыновьям.

– Ну и поделом мне, старому дураку, сидеть на этой скамье, видно, прав был Пётр, доказывая, что всех управляющих, бригадиров, механиков и вообще указующих, гнать взашей надо с земли, а потом только браться за неё всерьёз, и ведь дня не стал работать в родном колхозе, говоря, что ещё студентом понял наше твердолобье. Как-то он живёт теперь?