Любовь безответная

ГЛАВА 7.

Тусклый свет от плафона, смешиваясь с рассветным, ровно ложится на пожелтевшую папку с надписью «Ветераны Великой Отечественной войны. Начата – 1975 год».

Лыков задумчиво обводит взглядом кабинет: стены, шкафы, увешанные призами, вымпелами. Чувство не уютности и лёгкой тревоги за предстоящую встречу с ветеранами войны дополнилось щемящей душевной болью: чужой он им, а разговор пойдёт о самом сокровенном в их жизни; не станет ли он объектом нападок за дела в колхозе, ведь среди ветеранов два председателя из четырёх слившихся колхозов, первый бригадир тракторной бригады – участник Парада Победы в 1945-ом. Помнил он и высказывание Тимофея Смекалова на партийном собрании, и обвинения на суде Степана Донцова за перетасовку кадров. Для ветеранов люди, земля, колхоз – кровное, единое, целое. Разве могут они одобрить колхозные порядки, где судят друг друга за бесхозяйственность, где вместо кропотливой совместной работы бесконечные совещания, заседания с наказаниями за нерадивость и нервными всплесками до сердечных болезней.

Теперь Лыков начал понимать, что путь коренного улучшения дел в колхозе, который он намечал, следуя указаниям райкома, явно себя не оправдывает, что дело не только в людях, которые не хотят добросовестно трудиться, а в методах хозяйствования, которые не способствуют, не захватывают всё существо труженика в кропотливое дело. На этот счёт он пытается поделиться мнением с председателем, специалистами, ссылаясь на практику передовых хозяйств, разработки учёных. Тщетно… После суда инженер Рогов отговаривается многозначительными поговорками: «Фирма веники не вяжет», намекает, что «рыбка гниёт с головы» и люди тут ни при чём». Агроном Малышев молчит, отмахиваясь от всего. Ветврач, единственный старый специалист колхоза, с ехидцей намекает на его торопливость, мол, пуд соли нужно съесть, чтоб во всём разобраться. А зоотехник Шустова прямо сыплет нововведениями, тут и поточно-цикловой метод доения коров, организация раздойного гурта, и холодное содержание телят, а сама уж очень светится вся, так и брызжет глазищами… Да и слушок пополз по хуторам об их связи с Луговым. Лишь Бобров твёрд в своём, требуя всюду закручивать гайки, заставить замолчать колхозных демагогов, нещадно расправляться с нерадивостью, просеять сквозь партийное сито каждого специалиста…

Что-то им скажут сегодня старики. Размышляя, Лыков неторопливо открыл заветную папку.

В списке, ему сразу бросилось в глаза,– через всю строчку прочерки чёрным карандашом и кряду их пять с пометкой в конце – «умер в таком-то году, месяц, число», а далее через несколько чистых, снова этот чёрный карандаш. Сколько же их, прочерков за десять лет от 30-летия Победы… А живых… Всего-то страничка.

А вот Холмов Иван Поликарпович 1901-го года рождения, член КПСС с 1924-го – 50 лет в партии, надо срочно навестить его.

Дальше осторожно перевернул парторг тяжелеющие листы папки. «Список погибших воинов колхоза в войне 1941-1945 годов». Напечатано аккуратно, без помарок, только в конце первой страницы за фамилией Коленова Петра нет отчества, следующая страница – всё тот же чёткий шрифт на весь лист, третью, четвёртую, пятую и к последней фамилии цифра – 188.

Вот она, эта память. Не вернулись лучшие люди всех бывших четырёх хуторов колхоза. Нет, это невозможно понять. Надо самому пройти через многое, чтобы ощутить тот край, за которым вечность небытия: иначе как же могло случиться, что только к сорокалетию Победы решаем строить памятник погибшим в войне.

В открывшуюся дверь, прервав размышления Лыкова, загудел мужской голос входившего в кабинет.

– Можно к вам, товарищ парторг? Слёт, сказали, у вас намечается сёдня, дай, мол, зайду, может снадоблюсь что, вот.

Вставая для приветствия, Иван Кузьмич отметил, что лет ветерану под семьдесят, высокий, крепкий, с красноватым лицом, в чистой рабочей паре, здороваясь, ощутил ещё крепкую крестьянскую руку, в глазах откровенное любопытство и затаённая шутка.

– Травиным меня Парамоном Милентьевичем прозывают – тут всех разом не упомнишь, вот, как в той присказке «колхоз большой, народу много, да работать некому»,– высказался вошедший, усаживаясь на предложенный стул. На вопрос о здоровье ответил:

– Да, вот, плотничаю пока, сколько могу, привык ходить на работу, на людях быть, не дело сидеть около старухи, вот. Есть, правда, наши – огородом да садом промышляют – да и то сказать – польза, а я, вот стучу пока.

Сказав плотнику слова благодарности за труд, Лыков присел напротив, готовясь мысленно к беседе.

Травин при этих словах выпрямился на стуле, перевёл посуровевший взгляд в верхний угол и, словно что-то сглотнув, не поворачивая головы, заговорил:

– Был случай, поблагодарили за труд и службу верную, вот – пришлось как-то обратиться к бывшему здесь председателю Райсовета, просьба-то плёвая, считай, была, а дважды просидел в приёмной по полдня, а как достучался, то он, одеваясь куда-то, на ходу дал мне ответ: «Посмотри,– говорит,– на себя, такой здоровый мужик, а ходишь по кабинетам, работать надо, а не правду искать и обращаешься ты,– говорит,– не по адресу, такие вопросы мы не решаем»,– надел шляпу и вышел, вот, не поздоровавшись и не попрощавшись. На этом энтузиазме и проработал я ещё без малого десять лет. А вообще-то не люблю по начальству ходить. Это дело нашего, вон, Егорки Стукалова – всюду лезть, да всех и всё грязью обливать. Но это у него к старости выпирать стало, а моложе, чудак был и бабник завзятый – всё в начальствах любил ходить, как с войны пришёл, вот.