Любовь безответная

ГЛАВА 8.

Водитель председательского уазика, дождавшись конца совещания, ловко вырулил к парадному райкомовскому подъезду.

Бобров, грузно плюхнулся на сидение, бросил сквозь зубы – домой – даже не указав маршрута.

После городской сутолоки навстречу им понеслась серая волнообразная гладь шоссе, упирающаяся холмистой далью в прозрачную голубизну притушенного осеннего неба.

Мысли Боброва настырно теснили друг друга, что малые поросята у безмолочной матки: обрывки въевшихся назиданий первого, крикливые упрёки председателя сельхозуправления и свои бесконечные хозяйственные и житейские.

Знал председатель, что результаты, которых в последнее время добивается колхоз, даются ему с каждым годом труднее и труднее. Бобров ждал кардинальных перемен в стране и в сельском хозяйстве, а вместе лелеял и свои замыслы. Прислушиваясь к сообщениям парторга, коллег председателей, он и сам стал внимательнее вчитываться в статьи газет и журналов. Больше всего его привлекла цеховая система с крепкой, стройной организацией труда. Проводимые эксперименты с подрядными звеньями и бригадами с их самостоятельностью не импонировали Боброву.

– Дай им волю и колхоза не соберёшь, по ниточке растянут, не успеешь глазом моргнуть,– рассудил он на этот счёт.– А тут ещё морока со стариками затевается – советоваться им надо… колхоз подавай в каждом хуторе – ушли те времена, и их не вернёшь… Крупные агрокомплексы на научной промышленной основе – вот где будущее. Нет, звёнышками, да бригадками продовольственную программу не решишь,– рассудил он, вновь приблизившись к своей цеховой модели устройства колхоза.

С удовлетворением встретил Бобров год жёстко наводившегося в стране порядка. Надоело видеть всюду пьянь, безобразия, которые не обходили стороной и колхоз.

– Пообнахалились люди, пообнаглели,– продолжал размышлять он,– председателя готовы вместо шута горохового выставить: и держишь-то всех в руках кормами, поросёнком, да транспортом, а накорми всех, да дай волю – сотрут в порошок… для кого только тянешь эту лямку, здоровье кладёшь, что за люди пошли… Так нет, снова старая песня – «кадры решают всё»: подбор, воспитание, расстановка… Довоспитывались, доподбирались… Теперешнего кадра хоть на божницу ставь, толку не добьёшься, гнать надо взашей таких специалистов, они в большинстве приносят крестьянину один вред, разлагают его. Понаслушаются лекций в институтах и ходят руки в брюки, рассуждают, как надо работать – учёную базу подводят. Работает коренной сельский мужик, он и руководит толково, на нём всё и держится. Вот его и подбирай и расставляй,– заключил свою политику Бобров. – А на парторга, кажись, снова не повезло. Ведь намекал и прямо говорил ему, что закручивать, зажимать сразу надо и перво-наперво этих горе-специалистов. Нет, ходит, выслушивает всех и тоже себе кадры взялся утверждать. Тебе с кадрами работать, что ли? – Проводники политики партии нашлись. Снимать, ставить – вам, а работать с ними Боброву. И, еле сдерживая себя, внутренне заключил: «Что ж, потерпим, не то терпели. Сменится и эта пластинка, стране сейчас, как никогда нужен крепкий хозяин, а хлеб с мясом любая политика спрашивает – и три раза в день, все жрать хотят»,– жёстко поставил точку своим размышлениям Бобров после очередного совещания в райкоме.

Мешковато поворочавшись на сиденье, Павел Михайлович привычно, по-хозяйски стал рассматривать поля соседнего колхоза, а вскоре и свои владения. На буграх попросил притормозить. Его взор привычно охватил широко раскинувшиеся хутора, разделённые почти пополам серой лентой асфальтной дороги. В изгибах речки Стравы тремя крепостцами, окопавшимися навозными брустверами, виднелись корпуса молочных ферм с ровными рядами соломенных скирд. В разломе хуторов дворцом выбелился корпус нового свинарника – последнего детища, в которое он вложил вопреки завистникам и бузотёрам всё своё умение и хозяйственные связи.

– Нет,– окончательно формировалось решение,– надо срочно внедрять цеховую систему – вот где «собака зарыта». Только через неё можно навести порядок, и добиться надлежащей отдачи. И, мысленно сотрясая кулаками воздух, Бобров негодовал:

– Я утру нос маловерам, заставлю всех грызть землю.., у меня заработают…

Вспышка гнева отхлынула, сменившись тёплым воспоминанием. Перед ним, в лёгком смущении, у входа в новый свинарник под ярким лозунгом стояла Анна Стукалова. Он даже почувствовал на себе её влекущий взгляд и жгучий молчаливый упрёк за их редкие встречи.

Их глухое краденое счастье, давно установившееся между ними, вошедшее чернозёмным пластом в их отношения, для него было отдушиной между запутанных линий жизни: оно поднимало его, давало новый прилив сил, делало решительным, непреклонным в любом хитросплетении дел.

Дома Павел Михайлович освежился у колодца, переоделся в рабочий костюм, прошёл в столовую. На вопросительный взгляд жены устало сел на диван, вместо ответа придвинул к себе обеденный столик. Анастасия Тарасовна, зная, что муж с совещаний приезжает часто не только в плохом настроении, но и голоден, молча, стала ускорять свои тяжеловесные движения. Бобров взял с подоконника свежую газету, бегло просматривая заголовки первой полосы, вглядывался в жену, мысленно отмечая, что Настасья изменилась в последнее время до неузнаваемости. Некогда худенькая, симпатичная смуглянка после второго ребёнка стала полной дебёлой женщиной, а несколько лет назад, вместе с болезнью пришла к ней эта безудержная полнота, налив всю необъятной пышностью, исказив внешность, а вместе и способность к любому житейскому делу. Сочувствовал, отправлял на курорты, – ничто не помогало.