Любовь безответная

ГЛАВА 2.

Механизаторы торопливо проходили в тёплую раздевалку мастерской, покрякивая от холода, разминали озябшие руки, здоровались, перебрасывались замечаниями о вновь вернувшейся зиме.

Заведующий мастерской, грузно усаживаясь за доминошный столик, добродушно встречал входящих словами:

– Подморозило казачков по весне-то, подпуржило…

Мужики больше молча, рассаживались на скамьи вдоль стен, подоконник, закуривали.

Широко раскрыв дверь, вошёл главный инженер Рогов, осматривая сидящих, выговаривал по-хозяйски:

– А накурили – хоть топор вешай,– и тут же зычно,– ребята, кончай ночевать, вставай, пришёл! – затем спокойно обратился ко всем, чтоб проходили в Красный уголок, что к ним приехала секретарь райкома товарищ Шустова, если за полгода не забыли такую.

Ирина Семёновна в сопровождении председателя колхоза и парторга энергично прошла по проходу меж тесно сидящих механизаторов к столу напротив. Не садясь, спокойно вгляделась в аудиторию, может, чуток дольше необходимого задержав взгляд на сидящих в последних рядах, и, словно забыв, с чего начинать, неловко достала блокнот, несколько раз наугад перевернула исписанные страницы, начала говорить чуть перехваченным голосом:

– Мне приятно бывать у вас в колхозе, тем более беседовать с вами. Прокашляв першинку, освоясь окончательно, Шустова продолжила чистым ровным голосом:

– Товарищи, вновь наступило ответственное время в жизни нашего государства. Вчера состоялся внеочередной Пленум ЦК КПСС.

Далее она кратко рассказала о жизненном пути Генерального секретаря и его речи на Пленуме.

Лугов, сидя в заднем ряду, видел, как шла Ирина к столу, – в кожаном пальто, вся какая-то ладная, а как посмотрела на него… От вновь, было, нахлынувших к ней чувств на какую-то минуту он всё забыл, отбросил: и что не видел целых полгода, и слухи о её скороспелом выдвижении, о её «успешной» учёбе в областной партшколе… Только голос, удивительно изменившийся голос, вывел его из такого состояния; в нём появился металл, в интонациях сухая размеренность и назидательность. Вглядываясь, он видел то же красивое лицо, но вместе и что-то новое, чужое, только в чём именно – уловить, сразу как-то не удавалось.

– Может, во мне появилась зависть, а вместе и злость к ней,– самокритично рассудил Василий Петрович.

После информации Шустова подробно рассказала о делах в районе и ходе зимовки скота; затем упорно втолковывала необходимость принять участие каждого подворья колхозника в сдаче молока по договорам с колхозом и в откорме животных на взаимовыгодных условиях. Высказав своё, пригласила к разговору механизаторов.

Мужики долго молчали. Каждому казалось несколько необычным выдвижение на высший государственный пост менее известного и относительно молодого из членов Политбюро.

Наконец, с заднего ряда тракторист Кремнев пробасил, как вроде соседу, что с бугра, мол, всегда виднее, а мы что – поддерживаем, конечно, и, помолчав, добавил погромче – сколь их там хоронить можно – этот годок мне, может сколь и поживём, да хлеб пожуём…

Кряжисто, коротконого встал слесарь-инструментальщик, бывший шахтёр Грицюк Андрей Саввич. Не спеша, повернувшись всем корпусом к Алексею Ивановичу, выговорил скрипуче:

– Вы там в бригаде и с землёй, видно, обращаетесь абы как, а родит, не родит – пусть начальство думает – поддерживаем, одобряем,– сник в голосе, шахтёр передразнил тракториста, затем, повернувшись к столу, продолжил трубно:

– Я считаю ремесло руководителя с шахтёрским вровень, что уголь рубать, значит, – что страной или краем управлять; так почему же мне в пятьдесят лет льгота на отдых вышла? Да потому, что не выдать мне на-гора положенного, а другому за меня рубать уголёк никак несподручно. Так вот я и хочу сказать, что руководитель должен быть в полном расцвете сил и способностей, а потом вовремя и с почётом уходить с поста, с благодарностью от народа, чтоб добром вспоминали, а не кляли вслед гробу – вот мой сказ на сегодня. – И, неловко усаживаясь на место, прогудел: – В конце-то концов, ошибки эти вот здесь у народа сидят,– он, изогнувшись, выразительно шлёпнул клешневатой рукой себя по жилистому загривку.

– Давай, давай сыпь, а то там ждут – не дождутся твоих басен,– внятно отпарировал ему на критику Алексей Иванович.

Светловолосый молодой шофёр Василий вертелся, как на иголках, всячески понуждая сидящего сзади него Дмитрия Корнеевича, чтоб тот высказал, как по этому вопросу говорили древние учёные. Корнеич с улыбочкой сверлил Шустову немигающими глазами, – упорно пробивая путь мысли к той истине, над которой, по его мнению, бьётся всю жизнь большая часть человечества. Затем, видно уловив окончательно момент, не спеша, с безразличным видом в лице поднялся, перебрал в руках мерлушковую шапку, словно присматривая место, куда положить, начал свою речь:

– Древнегреческий учёный Аристотель ещё до нашей эры говорил: «… в нашей власти быть нравственными или порочными людьми», а далее философию о нравственности он располагал по двум линиям: одну, значит, в виде человеческих влечений, на что только он, божий человек, способен; а другую, что человек наделён природой тонким внутренним инструментом – сердцем, душой там… Вот и борются в человечишке эти линии – страстишки со всем прочим. А в ком, правда, и не борются, если вместо сердца одни страстишки остались; про таких говорят – крохобор, карьерист, вор, подхалим…