Любовь безответная

ГЛАВА 4.

После избрания Василия Лугова бригадиром растениеводческой бригады на правлении колхоза он в два дня передал комбайны своему напарнику Борису Хлебникову, а сам, не мешкая, стал принимать новое хозяйство.

С утра, ныряя в балки, пробираясь вдоль лесопосадок на тарахтящей колхозной «Ниве» по расхлюпанной талым снегом дороге, Лугов с трудом въехал на взлобок к полеводческой бригаде.

Среди оголённых зяблевых полей в неглубоком распадке грязным сугробом обозначилось приземистое саманное строение их полевого стана. Вокруг него на площадке ровными рядами стояли сеялки, прицепы с боронами и культиваторами, за его крышей виднелись порыжевшие шапки тракторных кабин. Несмотря на довольно позднее по-сельскому время, человеческого движения на стане не наблюдалось. Холодом и пустотой затаившейся ранней весны обдало Лугова.

Через минуту в открывшейся двери мазанки показался механик бригады Фёдор Иванович Брицын.

– Управляющий передаёт сегодня молодняк новому начальнику цеха и всех механизаторов забрал на перевеску, а меня вот оставил тебе,– выложил обстановку Брицын, усаживаясь на железную кровать с замызганным матрацем. Лугов, устраиваясь чуть поодаль на деревянной скамье, напротив раскалённого электрокамина, заметил в горбоносом лице Фёдора неприветливость, какую-то застоялую решимость.

– Кажется, не зря по косточкам разбирал каждого механизатора,– глядя в тепло раскалённой спирали, подумал Лугов.

Как он ни планировал, ни высчитывал свою будущую бригаду – всё упиралось в людей – именно в них он предвидел поруху во всей новой перетрубации. А этой подвернувшейся встрече наедине с решительным, знающим дело механизатором и будущим механиком объединённой бригады (по его плану), он был обрадован.

– Никак назначением загордился, сидишь, как на бочке с пивом,– высказал Фёдор Иванович,– не то пойдём, всё как есть передам, заведу каждый трактор, кои здесь, а остальные покажу в ремонтной мастерской.

– А тебя с механиков пока ещё ни кто не снимал, так что трактора твои, Фёдор,– действительно заулыбавшись, пододвигаясь ближе к собеседнику, по-дружески кладя ладонь на его суховатое колено, как можно душевнее начал разговор Лугов.

– Давай-ка, Федя, вспомним, как мы раньше жили да были, как после войны на быках пахали… босоногие, голодные… Бывал я тут в бригаде вашей и позже – менялись вкладышами, семенами, а какие вечерки гремели здесь, хутор-то ваш рядом, если прямиком. Ну, а потом, как слились, помнишь? – Лугов показал в окно рукой, другую, убирая с колена Фёдора,– здесь мы и поручкались с тобой,– и, помолчав, добавил решительно:

– Давай, Фёдор, обговорим всё как есть, коль свело нас вдвоём, да вроде, как и трудиться теперь вместе будем.

Беседа двух хлеборобов.

Молчали долго, о своём каждый думал. Первым разговор повёл Фёдор.

– Скажи тогда, Петрович, откровенно, о чём ты эти дни, как тебя избрали, думал, может прожекты какие составил – а то вдруг и не об чём вовсе гутарить.

Лугов откликнулся душевнее, мягче.

– Доброе начало – половина дела, говорят. А думал я о механизаторах, о людях, всех перебрал, как знаю, и что мы вместе способны сделать, и с чего всё начинать.

– Ну и как? Получается?.. – Чуть насмешливо вбил клинышек Фёдор.

Лугов, стерпев, продолжил:

– Да решил вот поначалу в бригадах откровенно обговорить, а потом окончательно решать с председателем и специалистами. А как я собираюсь в теперешних условиях работать на земле – ты слышал в мастерской и на правлении.

– Добрый ты мужик, Василий, работящий, многие в колхозе уважают тебя за это; и на собраниях ты жарко призываешь к делу, к земле, к технике и начальство любит тебя, даже суд устроили для окончательной проверки на преданность себе… и не ошиблись. А я вот честно скажу – не к душе ты мне,– Брицын ещё на секунду задержал взгляд на Лугове, встал, роняя журналы на затоптанный грязью пол, решительно шагнул к теплу, присев, вытянул хрящеватые руки, как у костра.

– Вспомни, как ты ставил рекорд на комбайне «Колос», кажись, намолотил больше тысячи центнеров за сутки; два года трясли, носились с этим, как же – первый в районе, на всю область прогремел – орден ему… Может, и ещё кто ордена получил тогда, откуда нам-то знать; а я вот не взлюбил… не по мне эти игрушки и ты вместе с начальством. Около тебя на меже сидел тогда первый секретарь райкома с инженерной службой района, чуть стал – летели к тебе вороньём… пить-ись несли на комбайн, – стахановцы выискались… А мы, как дураки, смотрели весь этот спектакль. Мне сразу-то невдомёк было, зачем в такие авантюры честного трудового человека втягивают. А как увидел при вручении почестей, как ты у красного стола расплылся – понял и невзлюбил… и всё тут. – Поднявшись от камина, Фёдор глянул в окно, снова перешёл на прежнее место, задумчиво глядя перед собой, продолжил:

– Теперь не об этом, мы же не девки… Дело в новом баламутстве бобровском. Опять они втягивают тебя с головой в свою авантюру, только та разовая была, а эта может оказаться надолго. – И уже спокойнее, как бы освобождаясь от накипи, стал рассуждать: