Любовь безответная

ГЛАВА 6.

Вместе с первой мартовской оттепелью по-весеннему обожгла неожиданной радостью ветерана Донцова Степана Пантелеевича весть: срочно собрать, выправить, разгладить залежавшиеся косточки и предстать перед медицинской комиссией и командованием военного округа на предмет годности к Параду Победы в честь сорокалетнего юбилея.

Райвоенком, невысокий располневший полковник, внимательно проверил потемневшую папку сержанта запаса, хранящуюся в архиве, долго колобком катался вокруг Степана, открыто восхищаясь его ростом, здоровьем, восторгаясь крепостью старых военных кадров. В конце беседы он дозвонился до облвоенкомата, доложив, что его участник Парада выглядит суворовским чудо-богатырём, заверил, что пройдёт хоть космическую комиссию, но тут же, по-военному подобравшись, отрапортовал: «Так точно, будет сделано»,– осторожно положил трубку, как-то неспокойно, вновь всмотрелся в ветерана:

– Теперь, Степан Пантелеевич, мы с вами вместе за ваше состояние здоровья перед Москвой в ответе, так что держитесь, а мы будем навещать..,– полковник, покосившись на строгий телефон, добавил,– и докладывать лично.

Выдержал Степан Пантелеевич все медицинские комиссии и смотрины генералов округа.

В новенькой, заботливо пошитой, выглаженной форме сержанта, он впрямь почувствовал себя помолодевшим. А как-то вечерком, украдкой от жены и сына, ветеран ещё раз примерил форму, чтоб попривыкнуть к ней; долго рассматривал себя в потускневшем зеркале, шершавой рукой разминая зарубцевавшиеся морщины лица, приглаживая надо лбом по-прежнему торчащий, взявшийся сплошной сединой ёжик.

Во дворе осмотрелся, туже подтянул, как прежде ремень, прошёл твёрдо по бетонной дорожке, развернулся на носках через левое плечо и в обрат – строевым шагом, с отмашкой рук – вот так, мол, – знай наших. У крыльца покашлял в кулак, топнул ещё раз-другой на месте, глядя на добротные хромовые ботинки, заключил деловито и окончательно:

– Пойдёт… тряхнём стариной напоследок.

-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-

Ещё осенью партком и Совет колхозных ветеранов войны решили построить к сорокалетию Победы памятник погибшим воинам хуторянам, а в день Ленинского юбилея провести его открытие. Но все усилия по его сооружению разбивались, как о глухую стену то из-за отсутствия материалов, то денег, то специалистов. Только за месяц до открытия на правлении колхоза определились о конкретной работе на памятнике. Не были изготовлены районным бытовым комбинатом и надгробные плиты.

На телефонные звонки Лыкова директор комбината Плетнёв каждый раз отвечал, что со дня на день подвезут с Кавказа мраморную крошку, а делать-то всего два-три дня.

В тёплом уютном кабинете, Плетнёв, давая последние указания своему заместителю, взглядом указал Ивану Кузьмичу на мягкое кресло напротив. Выслушав парторга, директор долго молчал, положив красноватые без ресниц веки на середину выпуклых серых глаз, потом медленно поднял лоснящийся тяжёлый подбородок, что-то вспоминая, побарабанил короткими, толстыми пальцами по столу, забасил, как бы размышляя вслух:

– Всем надо… Всем срочно подай, поднеси; а тебе, Иван Никифорович, хоть кто-нибудь что помог, поднёс? Да не в жизнь. И тут же, полистав зачем-то амбарную книгу, заключил:

– Помню я ваш заказ, помню… Но делать-то совершенно не из чего, крутимся, как белка в колесе, а толку… Да и какие наши возможности – средств нет, рабочих – три алкаша – калеки… дела, дела… кряхтел, сопел, сокрушаясь, директор. Помолчав, позвонил главному бухгалтеру, чтобы уточнить сумму перечисленных ещё в феврале колхозных денег. Затем стал говорить с заведующим производством. Долго отчитывал его за самоуправство, разбазаривание материалов и словно вспомнив, спросил о наряде колхоза.

На другом конце провода что-то долго объясняли. Директор слушал, не перебивая, грузно дышал, периодически приоткрывая рот, издавал звуки, по-видимому, понятны и принимаемые абонентом за собеседование с ним. Наконец, израсходовавшись слухом, он развернулся к окну, непонятным образом остановив говорившего, дал конкретные указания:

– Колхозу надгробья надо сделать, деньги давно съели. – Подышав снова в трубку, он, словно игрушечную, положил её на место, выпукло уставился на просителя, как бы говоря, что вот такие, товарищ, наши дела, и ничего в этих плитах нет особенного, коль надо, нажмём и получай свои светло-серые, отливающие кавказским чудодейственным мрамором.

Иван Кузьмич, попрощавшись с директором, с чувством удовлетворённости было направился к себе в колхоз, но… яркое весеннее солнышко, растопившее даже тёмный дорожный лёд, круто изменило ход его мыслей, заставило отправиться на загадочное производство.

Заведующий, юркий, лет тридцати мужчина, назвавшись Федиркой, на ходу выключая свет в своей каморке, пригласил Лыкова пройти в цех. В считанные минуты рассказал технологию производства, все тонкости изготовления надгробий, а, встретив в собеседнике ко всему душевное сочувствие и даже уважительное отношение к рабочим цеха, стал откровенно жаловаться на своё житьё-бытьё, а в конце выложил, словно, выстрелил Лыкову в ухо:

– А плиты Вам делать пока не велено.

Лыков, удивившись, попытался было возразить, что, мол, слышал своими ушами указания Плетнёва; на что Федирко, улыбаясь, рассказал: