Любовь безумного профессора. Ордоский Университет Техномагии

2 1⁄3 ч.3

– Вы и правда невозможный зануда, – вынесла я окончательный вердикт своему научному руководителю и все-таки ответила: – Я с детства любила что-то придумывать, чинить и создавать из папиных инструментов невообразимое, а потому, когда во мне проснулась сила, без раздумий выбрала именно этот раздел магии. Теперь ваша очередь!

– Правда.

– Вы с кем-то встречаетесь?

– А ты невероятно бестактна, – кажется, кто-то обиделся на «зануду», но я лишь отмахнулась:

– Так я выросла в портовом городке, а у вас какое оправдание?

– Я вырос в семье ученых, – неожиданно улыбнулся Эдвард Дейс, будто бы это все объясняло. – И нет, сейчас ни с кем не встречаюсь, а ты?

– Повторять чужой вопрос нельзя, – лукаво уточнила в ответ, вынуждая профессора на минуту задуматься. – И давайте действие!

Сказать по правде, было очень любопытно, что он мне придумает, однако решила все-таки уточнить, зная, что чаще всего загадывают портовые мальчишки:

– Только без раздеваний!

– Эх, – наигранно расстроено рассмеялся Эдвард Дейс, за шуткой скрывая собственную неловкость, отразившуюся румянцем на лице, – а я только думал попросить тебя выйти на сцену и показать всей аудитории свои… прелести…

– Нет, не думали, – бессовестно раскусила его я, получая настоящее удовольствие от этой по-детски наивной игры. Мне, выросшей в совершенно других условиях, не случалось еще, чтобы кто-то так смущался, даже, когда мы с Дерром, будучи подростками, впервые в нее играли. – Вы даже слово «грудь» произнести не можете. Вы просто хотели, чтобы я поднялась на сцену и спела гимн нашего университета.

Сказала наобум, но, по изумленно округлившимся карим глазам Эдварда Дейса, поняла, что попала в точку! Острый подбородок удивленно вытянулся, светлые брови поползли наверх, а сам он вдруг взъерошил свои русо-рыжие волосы и рассеяно пробормотал:

– Вот почему ты победитель?

– Вообще-то нет, – я рассмеялась, – но дело есть дело, я пошла!

Его такое же пораженное «постой» затерялось в очередном потоке не особо громких аплодисментов зала, закончившей доклад немолодой женщины, которая с удивлением смотрела на то, как я выхожу на сцену, подхожу к трибуне и встаю на ее место. Без предисловий, положа руку на сердце, я запела…

Петь я никогда не умела, а потому оставалось только посочувствовать и без того злым, уставшим и недовольным слушателям. Зато, благодаря моему пению они хотя бы проснулись! Ко всему прочему, гимн наш был не особо в рифму и не особо красивым. Его придумали еще лет пятьдесят назад и никогда не меняли.

Потому, когда я закончила, совсем не удивилась образовавшейся тягучей тишине, среди которой вдруг раздались одиночные аплодисменты приезжих иностранцев, которые ничего не поняли, но не похлопать воспитание не позволило. 

– А вот вы могли бы мне и похлопать! – возмутилась я своему руководителю, садясь на место. – Хотя бы ради приличия!

– Но ты ужасно поешь! – искренне ответил мужчина. – В такт не попадаешь, ноты не вытягиваешь и даже чувства ритма нет. Я уже сто раз пожалел, что загадал тебе это. От показа груди было бы куда больше пользы!

– Зато голос есть, – невозмутимо уточнила я. – Как крикну, так на другом берегу моря услышат! Знаете, когда мы остались без матери, я взяла ее домашние хлопоты на себя. Не скажу, что хорошо все выполняла, но старалась. Так что, когда звала отца к обеду, он слышал меня с первого раза!