Любовь бывает жестокой

1

Глава 1

Кирилл не хотел идти.

Димон позвонил в шесть вечера. Сказал: «Приходи, будет весело». Кирилл хотел отказаться. Уже открыл рот. Уже придумал дежурное «дел по горло». Но что-то остановило. Может, вина. Они дружили с детства. Вместе во дворе выросли. Вместе сигареты за гаражами пробовали — Димон тогда закашлялся, а Кирилл ржал, хотя у самого тоже глаза слезились. Вместе в первый класс пошли — Димон боялся, что не найдёт свой кабинет, и Кирилл взял его за руку и провёл. Ему самому было страшно, но он не показал. Он вообще привык не показывать.

А теперь он не появлялся у Димона почти год.

— Ладно, буду, — сказал он. И сразу пожалел.

В девять он стоял у стены с бокалом колы. Лёд растаял минут двадцать назад. Кола стала тёплой, безвкусной, но он держал бокал просто чтобы занять руки. Гости танцевали под старую музыку — девяностые, нулевые. Димон называл это «золотым временем». Кирилл так не считал. Обычное время. Просто тогда он был моложе. Спина не болела. Мир казался проще.

Он смотрел на танцующих и чувствовал себя чужим. Так было всегда. На всех вечеринках. На всех праздниках. Он стоял у стены, держал стакан и думал: какого хрена я здесь. Зачем я пришёл. Почему я не могу просто уйти, сесть в машину, поехать домой, лечь на диван, открыть книгу. Книги не предавали. Книги не требовали. Книги просто были.

Он не любил такое. Толпу. Шум. Чужие плечи. Громкий смех, от которого закладывает уши. Запах разогретых закусок и дешёвых духов. Когда подвыпившие люди начинают говорить то, о чём утром пожалеют. Он любил тишину. Книги. Утренние тренировки. Вечера, когда никто не трогает.

Ему было сорок.

Сорок — это странно. Не молодой, но ещё не старый. Деньги есть. Силы есть. Опыт есть. Мудрости нет. Тело уже напоминает о себе: колени поскрипывают после долгого бега, спина затекает, если долго сидеть за столом, раны заживают медленнее, чем раньше. Он смотрел на себя в зеркало по утрам и видел морщины в уголках глаз. Не глубокие, но уже заметные. Видел седину на висках — ещё редкую, но уже не случайную. Он старел. И это было нормально. Все стареют.

Но в голове он был всё тем же пацаном, который гонял мяч во дворе и мечтал о чём-то великом. Пацаном, который верил, что жизнь будет яркой. Что любовь будет вечной. Что всё получится. А потом жизнь показала ему, что любовь — это боль. Что верить — значит ошибаться. Что лучше держать дистанцию. Лучше не подпускать близко.

Он не работал в офисе. Не вставал по будильнику. Не ездил в метро в час пик. Не носил галстук. Не называл начальника «шефом». У него было несколько бизнесов — автосервис на выезде из города, две кофейни в спальных районах, доля в онлайн-платформе, которую он так до конца и не понял, но которая приносила деньги. Бизнесы работали сами. Он настроил их, нанял толковых управляющих, выстроил систему — и отошёл. Не потому, что ленивый. Просто не видел смысла сидеть в душном кабинете, когда можно жить. Дышать. Двигаться. Читать. Думать.

Спортзал четыре раза в неделю. Железо. Кардио. Растяжка. Он не качался до безумия, не сушил тело до кубиков — просто держал форму. В сорок лет форма держится хуже, чем в тридцать, и он знал это. Знал и работал. Дисциплина была его религией. Бег по утрам — пять километров, иногда десять, если погода позволяла и колени не ныли. Он бегал по набережной, мимо спящих кафе и причалов, и чувствовал, как ветер бьёт в лицо, как лёгкие наполняются холодным воздухом, как сердце стучит ровно и сильно. Это было лучшее время дня. Время, когда он был один. Когда никто не требовал. Когда можно было просто двигаться вперёд и ни о чём не думать.

Книги. Десятки книг в месяц. Он читал запоем, с детства. Мать дала ему потрёпанный томик Дюма — «Три мушкетёра», старая книжка с пожелтевшими страницами и запахом библиотеки. Он прочитал её за три дня. Потом ещё раз. Потом ещё. Он до сих пор помнил запах той книги — пыль, бумага, время. Мать говорила: «Ты испортишь глаза, читай при свете». Он не слушал. Читал под одеялом с фонариком. Читал на подоконнике при луне. Читал везде, где можно было укрыться от мира.

Книги заменяли ему людей. С книгой не надо притворяться. Не надо подбирать слова. Не надо бояться, что тебя не так поймут. Книга просто говорит — а ты просто слушаешь. Идеальные отношения. Единственные, которые у него получались.

Последний год он пытался писать сам. Эротические романы. Это звучало смешно даже для него самого. Он — циник, человек, который никогда не верил в розовые сопли, — сидит ночами и сочиняет истории про любовь. Краснеет над собственными строчками. Зачёркивает целые абзацы, которые утром кажутся бездарными. Но пишет. Потому что ему это нужно. Потому что там, на страницах, он может быть тем, кем не решается быть в реальности. Там его герои смелые. Там они говорят то, что боятся сказать. Там любовь не прячется за страх. Там мужчина не боится быть уязвимым. Там всё по-другому.

Он выдумывал мир, которого у него самого никогда не было.

Женат. Двое детей. Сын и дочь.

Эти слова он произносил мысленно редко. Почти никогда. Они сидели где-то глубоко, в фоновом режиме, как гул холодильника — есть, но не замечаешь, пока не прислушаешься. Жена. Дети. Семья. Всё как у людей.

Сыну четырнадцать — Егор. Переходный возраст. Ломающийся голос. Наушники в ушах. Закрытая дверь в комнату. Он почти не разговаривал с отцом — только «привет», «пока», «дай денег». Но иногда, когда Кирилл заходил к нему вечером, Егор отрывался от телефона и смотрел на него. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Кирилла пережимало горло. Доверие? Надежда? Он не знал. Но ради этого взгляда он просыпался каждое утро.

Дочь — Наташа, девять лет. Назвали в честь матери Кирилла. Косички. Смешные рисунки на холодильнике — солнышко с глазами, дом с кривой крышей, кошка, похожая на огурец. Бесконечные вопросы про всё на свете: «Пап, почему небо голубое? Пап, почему птицы улетают? Пап, ты меня любишь?» Она была папиной дочкой — это все говорили. Прибегала встречать его, когда он возвращался домой. Забиралась на колени, прижималась, пахла шампунем и пластилином. Показывала тетрадки с пятёрками. И Кирилл смотрел на неё и думал: «Ради неё я выдержу всё. Ради неё я остаюсь. Ради неё я живу».