Любовь цвета дождя

Часть 3

Марина

Я – художница.

Звучит это, конечно, возвышенно. Когда люди слышат такой ответ на свой вопрос «кем вы работаете?», их взгляды обычно меняются. В них появляется некоторая опаска, словно судьба свела их с человеком, который немного не в себе.

Что ж, они по-своему правы.

Люди искусства все чуть-чуть не от мира сего.

Потому, что живут в другом мире, где их фантазии, образы, мысли превалируют над реальностью.

Мир, который они создали у себя в голове, намного интереснее для них, чем серая, унылая, изо дня в день повторяющаяся повседневность. Нас трудно понять тем, кто живет в ней, и доволен ею. Так же, как нам немного странна однообразная жизнь тех людей, похожая на скучную черно-белую кинохронику, которую ленивый оператор каждый день снова и снова крутит перед их глазами…

Впрочем, порой мир иллюзий, запертый в моей черепной коробке, тоже не доставляет мне особой радости…

Я смотрю на чистый белый холст, натянутый на подрамник, и вижу на нем картину, которую вряд ли кто-то купит.

На ней серый город, затянутый пеленой дождя. Мужчина и девушка идут навстречу друг другу. В ее руке зонт яркой расцветки с изображением Эйфелевой башни. Он в плаще, с непокрытой головой, мокрые волосы зачесаны назад, руки в карманах…

Кому нужна такая картина, где единственное яркое пятно – это зонт, который сейчас будет сломан, так как мужчина вот-вот заденет его плечом?

Хотя картина – это не жизнь. Я могу немного отодвинуть мужчину вправо, и тогда он просто разминется с девушкой, и каждый пойдет своей дорогой. И не будет у них потом в жизни двух лет, выброшенных в мусорный бак вместе со сломанным цветастым зонтом…

Чувствую, как по щекам вновь бегут слезы. А мне казалось, я все их уже выплакала – ан нет, остались еще. Как же это глупо, рыдать над картиной, которой нет… Может, пора уже нарисовать другую, глядя на которую я буду улыбаться? Ведь если художник работает с хорошим настроением, то и люди, глядя на его работу, будут получать заряд позитива, а не меланхолии, которую заранее хочется закрасить на еще не нарисованной картине…

Но хорошее творческое настроение не берется из ниоткуда.

Откладываю кисти, надеваю легкое бежевое пальто, натягиваю сапоги и выхожу из душной квартиры, пропахшей слишком тяжелой атмосферой недавнего расставания.

Дождь уже закончился.

Свежий воздух вливается в легкие, дурманит голову, словно легкое вино. Я иду по улице к морю, навстречу грохоту прибоя и возмущенным крикам чаек, которым яростные удары штормовых волн о берег распугали всю рыбу. Море сегодня тоже не в настроении, но ему проще. Его не бросают те, кто вырос возле него. А если и уходят, то лишь на время, для того, чтобы непременно вернуться…

Волосы, на нервах слишком туго стянутые резинкой, давят на затылок. Распускаю их, даря новую игрушку ветру. Морской бриз тут же подхватывает их, начинает перебирать, рассыпа̀ть по плечам, словно придумывает оптимальный рисунок для собственной картины.

Я же смотрю вдаль, на линию, где море сливается с небом. Сейчас они похожи на горизонтально лежащую полуоткрытую книгу с темно-лазурными страницами. Не хватает лишь строк, напечатанных огромными буквами, которые удаляясь уменьшаются, превращаясь в едва различимые линии…

Может, такую картину написать?

Я стою на берегу.

Смотрю вдаль.

Ветер играет моими волосами…

А на море, горбатом от волн, и на небе, изуродованном тучами, удаляясь, начертаны строки романа, который я никогда не напишу…

- Красиво, правда?

Картина, которую я почти нарисовала в своем воображении, стремительно теряет краски. Становится тусклой, неинтересной, ненужной… Приходит понимание – глупость какую-то я придумала. Смесь марины и доморощенного символизма.

- Не думаю, - машинально проговорила я, имея в виду свою картину, рассыпающуюся на лоскуты перед моими глазами.

Поворачиваю голову.

Да уж… Интересный профиль, с которого вполне можно написать портрет на фоне неба, готовящегося разродиться новым дождем. Длинные темные волосы, ниспадающие на плечи, высокий лоб, прямой нос с капризным вырезом ноздрей, волевая челюсть. Прибавить широкополую шляпу, камзол с манжетами, шпагу с вычурным эфесом, и получится образ интеллигентного пирата, равно успешного в абордажах, дуэлях, балах и знакомствах с дамами, разглядывающими море, стоя на пронизывающем ветру.

- Тогда зачем вы здесь?

- Набираюсь вдохновения перед новым этюдом. И заодно проветриваю голову, надеясь, что из нее исчезнут воспоминания о старом.

Незнакомец усмехается.

- Готов поспорить, что вы сейчас не о картинах, а об отношениях. Хотя порой отношения напоминают рисунки. Некоторые хочется смять и выбросить в корзину еще до того, как они появились на свет. Другие же, нарисованные торопливо, неумело, но на пике вдохновения, хранишь вечно возле самого сердца.

Из-за отворота пальто он достает дорогое кожаное портмоне, открывает, извлекает оттуда вчетверо сложенный листок.

Разворачивает, протягивает мне.

На листке, слегка пожелтевшем от времени, нарисован набросок в стиле каприччо, архитектурного пейзажа-фантазии. Справа узнаваемый профиль дворца Гран-Пале, слева не менее прекрасный Малый дворец. А между ними не бездушный асфальт Елисейских полей, а река, уходящая вдаль - и там, вдали, обрамленная колоннами отсутствующего моста Александра Третьего со сверкающими пегасами на вершинах.

- Считаете, что Сена должна была пролегать по другому руслу?

Незнакомец с интересом посмотрел на меня.

- Вы первая, кто узнал это место из тех, кому я показывал рисунок. Бывали в Париже?